Вся рука поцелуям доступна.
Сердце рвётся наружу, и словно поёт,
Как щегол переливом обильным.
Я не знала, что девичье тело моё
Так чувствительно к ласкам тактильным.
Мне ответить не сможет сионский мудрец:
Почему обострённые нервы
Обнаружить не смог покоритель сердец,
И Абраша – скромняга примерный.
А какой-то невзрачный и нищий рыбак
Распалить умудрился желанья.
Волшебством, вероятно, сумел сделать так,
Что горю в предвкушении лобзанья.
8 апреля 1942
Ожидая его, я спекла пироги,
Повздыхала, скучая немного.
Улыбнулась радушно, услышав шаги,
И встречала его у порога.
Расстегнуть не успел свой рыбацкий наряд,
И пропахшую рыбой ветровку,
Как припала к нему от желанья горя,
И к груди прислонила головку.
Осторожно погладив меня по кудрям,
Он обнял, отпускать не желая.
Как мне жаль, что доверилась глупым страстям,
И за это себя презираю.
Просыпаться приходиться всем поутру,
Выходить из ночного дурмана.
Сердце редко девчонок приводит к добру,
Чаще тонут в пучине обмана.
Я должна быть умна, и дружить с головой,
Не попасться в любовные сети.
Но когда по спине он погладил рукой,
Обо всём позабыла на свете.
Словно ток пробежал по рукам, по ногам,
Заземляясь губами на шее.
Я забыла про стыд, я забыла про срам,
И упала в объятья Андрея.
Я гадала, где кончится путь этих губ,
До чего доведёт вожделенье?
Как мне был поцелуй этот ласковый люб,
И хотелось других ощущений.
Но, увы, в этот вечер Андрей не спешил,
Вопреки ожиданьям девицы.
Распаляя желанья мятежной души,
Он позволил душе охладиться.
Он меня как кузнец разогрел до красна,
И покинул, оставив в покое.
Я лежала в кровати, но не было сна,
И внимала раскатам прибоя.
Наконец-то волна усыпила меня,
Причесала немножечко душу.
Как Нептун, забавляясь, стучит по камням,
Можно вечно, наверное, слушать.
9 апреля 1942
Посейдон разошёлся, устроив прилив.
Я проснулась и долго лежала.
Вечер прошлого дня, на минуты разбив,
В голове прокрутила сначала.
Почему он не стал продвигаться вперёд?
Размышляла я снова и снова.
Мог легко надкусить созревающий плод,
Я была на безумство готова.
Вероятно, потом бы корила его,
А себя проклинала бы пуще,
Осознав, что теперь не вернуть ничего,
И жила в настроенье гнетущем.
Вот теперь не пойму, как к нему отнестись,
С благодарностью или обидой.
Поругаться, устроив «весёлую жизнь»,
Или встретить с приветливым видом.
10 апреля 1942
Проклиная себя, проклиная тюрьму,
Я корила себя за беспечность.
Но когда он пришёл, я метнулась к нему
И безмолвно обняла за плечи.
Он, невольно напрягшись, прижался к щеке.
Сжал в объятьях, не чувствуя силы.
А когда он к моей прикоснулся руке,
Я куда-то буквально поплыла.
В голове у меня понеслась карусель
От его поцелуев и ласки.
Тело вмиг превратилось в какой-то кисель,
Я как кошка зажмурила глазки.
Он рукою погладил меня по спине,
А другой обхватил поясницу.
Мне казалось, что всё происходит во сне –
Ночью всякое может присниться.
Он, устами скользя по моим волосам,
Согревал мне дыханием шею.
Я доверилась мягким и нежным губам,
Всю себя, отдавая Андрею.
Если б кто-то нелепый вопрос мне задал:
Для чего дал мне шею Создатель?
Я б ответила: - Это надёжный причал
Для любви, поцелуев, объятий.
Сквозь звучащую нежную трель соловья,
Долетело до чуткого слуха –
Лёгкий шорох и сразу услышала я
Тихий шёпот у левого уха
Это были простые как вечность слова,
Отражая души треволненье.
Почему-то кружилась моя голова,
Подогнуться пытались колени.
Я повисла на сильных и властных руках,
Превратившись в безвольную тряпку.
Позабыла про стыд, позабыла про страх,
Доверяя себя без остатка.
А потом он, сжимая чуть-чуть между губ,
Стал легонько покусывать мочку.
И укус этот был абсолютно не груб,
Он нащупал какую-то точку.
Я не знала, прожив на земле столько лет,
Для чего предназначено ухо.
Я проникла в его назначенье секрет –
Он годится не только для слуха.
Эта мочка водила дорогой страстей,
Лабиринтом нескромных желаний.
Я запомню навек, как клубился над ней
Лёгкий шорох и шёпот признаний.
Всё в тумане, я вспомнила только испуг
От того, что лежала в кровати.
Наслаждаясь движением ласковых рук,
И заснула с горячим объятьем.
11 апреля 1942
Вспоминаю сегодня, как было вчера,
Это был замечательный вечер.
Он мне что-то на ушко шептал до утра,
И по мне растекались те речи.
Отчего застилает мой взор пелена,
И колотится глупое сердце.
Я бросалась в объятья его как жена,
Только дрогнет скрипучая дверца.
А ведь нас не венчали ни поп, ни раввин,
И какое имею я право,
Быть беспечной такой и доверчивой с ним,
Для него я возможно забава.
Ну и что? Пусть игрушка, возможно, что так,
Всё равно он мне мил и желаем.
Для меня этот старый и грязный маяк,
В эти дни стал прообразом рая.
Я, родившись в раю, на перине спала,
Ела только серебреной ложкой.
На обед непременно была камбала,
Или сайра с печёной картошкой.
Ела печень трески с осетровой икрой,
Сельдь, омаров, сардины и шпроты,
И не знала, что всё доставляет герой,
Обо мне, проявляя заботу.
Соткан мир из наивных легенд и клише,
Сказок, притч и библейских заветов.
А теперь я узнала, что рай в шалаше
Не фантазия глупых поэтов.
Только чем заслужила я свой Парадиз?
За грехи я достойна укора.