— За него можешь не переживать, — лукаво сказал Мята, и указала рукой на Изобретателя, который кружился в танце с двумя девушками сразу.
Альфред нервно сглотнул. Теперь точно не было ничего, что могло бы предотвратить его позор. Он совершенно не знал, что делать и как танцевать. Ал посмотрел на остальных, но легче не стало. Кто-то прыгал, кто-то крутился, выбрасывал ноги вперёд. Самым простым вариантом было поднять руки вверх — многие так делали. Альфред неуверенно поднял свои руки-грабли и начал ими странно размахивать.
Мята тут же засмеялась, а Альфред был готов провалиться сквозь землю.
— Я знал, что это плохая идея… — и он уже направился обратно.
— Нет, стой! — Мята схватила его за руку и потянула обратно. — Извини… я не с тебя смеялась. Просто это выглядело… забавно.
Мята очень хотела, чтобы он наконец-то потанцевал. Танец — это свобода души и тела, это время, когда ты можешь ни о чём не думать, ни о чём не тревожиться и просто наслаждаться моментом. Ты отдаешься какому-то мистическому потоку энергии, который управляет тобой и ведёт тебя. В танце нет места мыслям, тревогам и страхам. В танце есть только страсть и свобода. Именно это Мята хотела показать Альфреду.
— Вот, смотри.
На этих словах она сделала шаг навстречу Альфреду, затем сделала шаг назад. Потом снова проделала это, держа его за руки. Альфред примерно понял, что нужно делать, но только он не рассчитал силу и то, что нужно одновременно иди друг на друга, и вместо шага вперёд, сделал шаг назад. Руки разомкнулись и Ал врезался спиной в кого-то сзади. Обернувшись, чтобы извиниться, он и не понял в кого врезался, — позади него все беззаботно танцевали. Никому не было дела до чьих-то неудачных попыток впервые потанцевать.
— Расслабься, — сказала Мята и снова взяла Альфреда за руки.
На этот раз они сделали синхронно шаг навстречу друг другу. Затем назад, снова вперёд и снова назад. Затем Мята начала делать такие же шаги в сторону. Альфред начал понимать, что к чему и все меньше и меньше думал о движениях, просто интуитивно двигался то туда, то сюда. Мята начала усложнять движения. Она взяла его за одну руку и каким-то волшебным образом прокрутилась под ней. Ал не понял, как это произошло, но выглядело очень красиво. Мята была ростом ниже его плеч, поэтому проделать такое ей было не сложно. Лекарю даже не нужно было высоко поднимать руки.
Затем они шагали вперёд и в бок, затем, она показала ему движения плечами. Все было так странно, так не привычно, но лучше, чем сейчас, он себя не чувствовал никогда. Мята всё время была рядом, держала его за руки и направляла. Альфред впервые за многие годы был счастлив. И хотя он понимал, что со стороны его танец выглядел не так хорошо, как хотелось бы, но сейчас, в это самое мгновение, впервые в жизни, он смотрел на себя с любовью. Он не видел себя, но представлял, и делал это в хорошем свете.
Ноги гудели, даже болели, но Альфред на удивление не предавал этому значения. Он уже и сам начал придумывать движения. Песни звучали одна за другой, не давая возможности отдохнуть, и казалось, что сердце вот-вот разорвётся. Альфред был уже готов сдаться усталости, но вдруг у него открылось второе дыхание и сил хватило ещё на песню.
Пот стекал с их лбов, тёк по пояснице, — было очень жарко и нужно было остыть. Они снова пошли к стойке и Ал удивился, как легко ему идётся. Вернувшись туда, они поняли, что потеряли свои места — там уже кто-то был. Они начали искать другое, и нашли у самой лестницы. Мята и Ал очень удивились, увидев под ней Дюка и его троих сыновей, оторвавшихся от своей работы.
Люди у стойки уже начинали негодовать, но никто и не собирался идти принимать заказы. Все четверо отвернулись от посетителей и что-то обсуждали, стоя ко всем спиной.
— Дюк, что случилось? — крикнула Мята.
Хозяин ничего не ответил, но когда он обернулся, Мята увидела в его глазах слёзы. Она без раздумий обогнула стойку и зашла за неё, чтобы узнать у хозяина, что произошло. Альфред последовал за ней.
— Что случилось? Почему ты плачешь? Это кровь?.. — Мята испугалась, увидев руки Трактирщика.
— Она умирает… И малыш умирает! Элис не может родить! Я не понимаю, что не так. Она уже трижды мать, всё должно было быть хорошо! — голосом полным отчаяния прокричал Дюк. — Я… я даже не знаю, что делать… Всё всегда проходило легко и от меня требовалось только принять ребёнка и перерезать пуповину, а сейчас я… я вообще не знаю, что мне делать!
Он был убит горем. Сыновья тоже не могли больше сохранять спокойствие, и горькие слёзы подступили к их глазам.
— Я — Лекарь! И я сделаю всё, чтобы спасти их!
— Ты врачуешь?.. — с надеждой в голосе переспросил Дюк.
— Тод, найди мой рюкзак, он сшит с мешковины и принеси его наверх. Гейн, раздобудь воды, чистой. Принеси её в тазу, подогрей, но смотри, чтобы не была горячей. Мэтт, найди самый крепкий напиток, который только есть.
— Спирт?
