Симона отмечает и такой аспект: родина есть «нечто прекрасное и драгоценное, с одной стороны несовершенное, а с другой весьма хрупкое, подверженное несчастью, что нужно нежно любить и сохранять»25. «Это чувство пронзительной нежности к тому, что прекрасно, драгоценно, хрупко и преходяще, бывает пылким совершенно по-иному, чем чувство национального величия»26. Именно это переживает герой ее драмы, для которого Венеция отнюдь не является родной и привычной средой. Родина в таком восприятии оказывается образом человеческого земного бытия в его полноте, неким зеркалом человечности.
Итак, для Симоны Вейль в последний период ее жизни понятие родины приобретает подлинную духовную реальность. Теперь она, уже не просто как француженка, но как философ, с полной убежденностью готова отдать за Францию жизнь и в случае необходимости не затруднится отнять жизнь у военного противника. Для Симоны путь к такому решению не был легким – особенно с учетом ее постоянного мысленного диалога с горячо любимым братом, который сделал другой выбор. Еще в начале тридцатых годов он, под влиянием проповеди Ганди, принял решение не брать в руки оружие ни при каких обстоятельствах, – решение, которому Андре Вейль остался верен и в годы Второй мировой войны, когда оно едва не стоило ему жизни27. Выбирая для себя другой путь, Симона при этом настаивает, что никакое государство не вправе отождествлять себя с родиной28 (чем оно особенно охотно занимается в трудные для себя периоды) и что любящий истину человек должен производить необходимое различение между одним и другим и знать, чему именно и с какой целью он в данном случае повинуется и служит29.
Путь к новой концепции земной родины прокладывается уже в «Формах неявной любви к Богу». Земное отечество Симона обретает через небесное. Метафора «небесного отечества» заимствована, если не буквально, то по смыслу, из посланий ап. Павла, где «небесный град», «небесное гражданство» явно противопоставляются земным, как и всяким привязанностям «по плоти и крови», которые, по мысли Павла, должен решительно отринуть христианин30. Однако Симона делает к ней существенно-важное примечание.
«Именно поскольку мироздание может быть любимо нами, поскольку оно прекрасно, – оно есть отечество. Оно есть наше единственное отечество в этом мире. В этой мысли самая суть мудрости стоиков. У нас есть и небесное отечество. Но его в одном отношении слишком трудно любить, ибо мы его еще не знаем, а в другом – слишком легко, потому что мы можем воображать его таким, как нам угодно. Мы рискуем под его именем полюбить выдумку». Таким образом, не любя мироздания зрячей, трезвой, неприсваивающей любовью, нельзя полюбить и вечное пребывание с Богом. Но цепь между человеческим сердцем и Богом оказывается включающей и иные звенья.
