Приняв эту идею, Маркс поспешил сделать ее бесплодной, насколько был способен, прилепив к ней убогий сциентизм своего времени. Или, скорее, Энгельс, который был намного ниже его и это сознавал, произвел за него эту операцию, – но Маркс прикрыл его своим авторитетом. В результате сложилась система, согласно которой отношения силы, определяющие социальную структуру, полностью определяют и судьбу, и мысли людей. Такая система безжалостна. В ней сила – это всё; она не оставляет никакой надежды на справедливость. Она не оставляет даже надежды мысленно постичь справедливость в ее истине, коль скоро мысли всего лишь отражают только отношения силы.
Но у Маркса было благородное сердце. Зрелище несправедливости действительно причиняло ему, можно сказать, телесное страдание. Это страдание было столь сильным, что не позволило бы ему жить, не будь у него надежды на близкое и земное царство полной справедливости. Для него, как и для многих, потребность была первой из очевидностей.
Большинство людей не сомневаются в истинности мысли, без которой они буквально не могли бы жить. Арнольф не ставил под сомнение верность Аньес34. Возможно, высшим выбором для всякой души является выбор между истиной и жизнью. «Кто хочет сохранить свою жизнь, тот потеряет ее»35. Этот приговор был бы мягок, если бы касался только тех, кто ни при каких обстоятельствах не соглашается умереть. Такие, вообще говоря, довольно редки. Он становится ужасен, когда прилагается к тем, которые отказываются потерять, даже в случае их ложности, мысли, без которых они будут чувствовать себя вне состояния жизни.
Расхожее представление о справедливости во времена Маркса принадлежало тому социализму, который он сам называл утопическим. В этом представлении было мало усилия мысли, но как чувство оно было благородным и человечным желанием свободы, достоинства, благополучия, счастья и всех возможных благ для всех. Маркс перенял его, попытавшись сделать его лишь более точным, и присоединил к нему несколько интересных, но вовсе не гениальных мыслей.
Он изменил сам характер надежды. Вероятность, основанная на человеческом прогрессе, не могла его удовлетворить. Его томление нуждалось в несомненной определенности36. Но определенность не может найти опору в человеке. Если XVIII век по временам впадал в эту иллюзию – лишь по временам! – то конвульсии революции и войны были достаточно жестокими, чтобы от нее избавить.
В прежние века люди, нуждаясь в определенности, искали опору в Боге. Философия восемнадцатого века и чудеса техники, казалось, подняли человека так высоко, что старая привычка исчезла. Но затем, когда радикальная неудовлетворительность всего человеческого вновь стала ощутимой, пришлось искать поддержку. Бог был не в моде. Взялись за материю. Человек в своем желании добра может выдержать в одиночку не больше одного мгновения. Он нуждается в каком-то всемогущем союзнике. Когда не верят в далекое, безмолвное, тайное всемогущество некоего духа, остается только очевидное всемогущество материи.
В этом неизбежная нелепость всякого материализма. Если бы материалист мог отбросить всякую заботу о благе, он был бы совершенно последовательным. Но он не может. Самая сущность человека есть не что иное, как постоянное усилие, направленное к неведомому благу. Материалист – человек. И поэтому неотвратимо приходит в конечном счете ко взгляду на материю как на машину по производству блага.
Основное противоречие человеческой жизни состоит в том, что человек, даже имея своей сущностью усилие, направленное на добро, в то же время всем своим существом, как мышлением, так и плотью, подчинен слепой силе – необходимости, абсолютно безразличной к добру. Так оно и есть; и именно потому ни одна человеческая мысль не может избежать противоречия. Но противоречие далеко не всегда бывает критерием ошибки, подчас оно является признаком истины. Это знал Платон. Но все зависит от случая. Бывает законное и незаконное использование противоречия.
Незаконное использование – это когда две несовместимые мысли соединяются так, будто они совместимы. Законное использование состоит, во-первых, в том, чтобы, когда нашему сознанию представляются две несовместимые мысли, исчерпать все ресурсы интеллекта, чтобы попытаться устранить по меньшей мере одну из них. Если это невозможно, если они обе настойчиво заставляют принять их, то нам следует признать противоречие как факт. Затем мы должны воспользоваться им как двуручным инструментом, как щипцами, чтобы войти через него в прямой контакт с трансцендентной областью истины, недоступной человеческим способностям. Прямой, даже если он осуществляется через посредника, точно так же как на осязание напрямую влияют шероховатости стола, по которому мы водим не рукой, а карандашом. Этот контакт реален, хотя и относится к числу вещей, которые по природе невозможны, поскольку это контакт между разумом и тем, что немыслимо. Он сверхъестественен, но реален.
