Он осмотрелся. Это был его дом, комната, о которой он, сидя в тюрьме, столько мечтал. Все было знакомо и дорого ему: занавески, ковры, картины. И абажур ночника на тумбочке все тот же. С трещиной. Он был доволен, что Флорика не тронула его. Ему действительно казалось, что ничего не изменилось в доме. Нет, изменилось. Одеяла. Новые, как будто их только вытащили из сундука. Он с нежностью подумал о Флорике. Сколько же ей пришлось работать, чтобы купить их. Старые были все в заплатах. Не раз, просыпаясь по утрам, он видел на полу хлопья ваты. Он пощупал одеяла: шелковые.
— Их принес дядя Руди, — объяснила ему Софика.
— Дядя Руди? — вздрогнул Хорват. — А кто такой дядя Руди?
— Он очень хороший. Он мне всегда что-нибудь приносит. А ты мне ничего не принес, папочка?
— Нет, Софика.
Все внезапно переменилось, дом показался чужим — и занавески, и ковры, и картины. Даже треснувший абажур ночника. Он обхватил голову руками.
Софика подошла к нему и погладила по лицу;
— Что тебе рассказать, папочка?
Хорват оттолкнул ее, Софика отлетела к дивану. Девочка была так удивлена, что даже не вскрикнула, хотя и ушиблась, она со страхом смотрела на отца. Хорват встал со стула, хотел подойти к ней, но взгляд его упал на портрет жены в рамке под стеклом, и он направился к нему. Он ударил кулаком по стеклу и испытал радость, услышав хрустальный звон осколков. Он собирался ударить еще раз. — «О, если бы этот дядя Руди был здесь…» Он посмотрел на окровавленный кулак. Софика заплакала. Хорват бросился к ней, поднял и поцеловал.
— Не плачь, Софика. Слышишь, не плачь… Папа любит тебя. — Он стиснул ее с такой силой, что она заплакала еще сильнее. — Не плачь, моя девочка! Слышишь, не плачь!..
Флорика ничуть не переменилась. Приезд мужа не взволновал ее, не смутил: она вела себя так, будто Хорват уезжал из дому всего на несколько дней. Каждое ее движение, каждый жест были привычными, знакомыми. Только увидев разбитую фотографию, она вздрогнула и прислонилась к стене. Хорват смотрел на нее исподлобья, словно перед ним стояла не живая Флорика из плоти и крови, а только его мечта, плод его воображения, образ, которой он столько раз представлял себе в тюрьме. Тогда он видел ее так отчетливо, что казалось: протяни он руки, и она окажется в его объятиях. А длинными вечерами, когда затихала возня крыс и со всех сторон обступало тяжелое молчание, ему чудилось, что он слышит ее голос. В минуты бессонницы он отдал бы десять лет жизни, лишь бы хоть на мгновение очутиться подле нее, ощутить ее присутствие, услышать ее. А сейчас вот она здесь, перед ним, наяву, и кажется ему такой чужой. Он раздевает ее взглядом. При мысли, что ее обнимал другой мужчина, он хмурится, сжимает кулаки. Софика испуганно отступает к стене. Хорват безвольно опускает руки, кровь капает ему на брюки. Флорика проходит мимо, идет на кухню и возвращается с тазом.
— Умойся.
Хорват ищет ее взгляда, но она смотрит в другую сторону. «Значит, виновата». После ужина Флорика начала стелить дочке постель. Хорват следил за каждым ее движением, но она спокойно разгладила ладонью шелковое одеяло, даже не вздрогнув. Вздрогнула она, лишь когда послышался скрип входной двери.
— Кто-то идет, — сказал Хорват и подошел к дверям.
Флорика оперлась о спинку стула и опустила голову.
Послышался стук. Хорват живо распахнул дверь. На пороге стоял высокий человек с утомленным лицом, ему, должно быть, перевалило за пятьдесят. Широкополая шляпа затеняла глубоко запавшие глаза.
— Дядя Руди! — закричала Софика и побежала ему навстречу.
Около двери она запуталась в ночной рубашке и растянулась на полу. Хорват поднял ее и посадил на стул. Потом, не говоря ни слова, скатал оба одеяла и протянул их:
— Пожалуйста, господин Руди.
Стоявший на пороге человек в замешательстве часто мигал. Его длинные брови дрогнули. Он нервно кусал губы, потом, совсем растерявшись, пробормотал «до свидания» и спустился по ступенькам. Успокоившись, Хорват закрыл за ним дверь, избегая встречаться взглядам с Флорикой, и сел за стол.
Он сидел неподвижно, потом поднял голову:
— Ладно, Флорика, наши постели тоже не плохи.
Софика расплакалась.
Хорват никак не мог уснуть. Вот так же ворочался он с боку на бок в первую ночь после оглашения приговора. Как и тогда, ему хотелось заснуть и ни о чем не думать. Перед глазами смутно маячила фигура Руди, тупо смотрящего на одеяла, которые он сунул ему. Хорват даже открыл несуществующее сходство между дядей Руди и прокурором, выступавшим на его процессе. Тот тоже смотрел растерянно, а может быть, просто сонно. Потом он вспомнил седую бороду судьи, усталые лица свидетелей обвинения, Барду — товарища по скамье подсудимых. За день до процесса Барду прокусил себе вены на левой руке, но его в последний момент все-таки спасли. Из-за этой истории оглашение приговора отложили на две недели. После суда Барду поместили в соседней с Хорватом камере. Эту ночь Барду тоже провел без сна. Сквозь толстую, неоштукатуренную стену слышались его шаги, он словно мерил камеру: четыре шага к окну, четыре — обратно.
