— Потому что я вас прошу, — и он заправил прядь волос ей за ухо, — потому что в вас нет ни его жестокости, ни его ненависти. Потому что вы хотите этого.
Сладость поцелуя была убедительнее его слов.
— Вы ведь этого хотите, Сонаэнь…
Солнечный луч упал через упавшие несколько прядей волос, хмельные, мятежные глаза оказались близко к ее собственным, и она увидела свои собственные пальцы, несмело прикасающимися к его высоким, выделяющимся скулам. Даже щетина на его лице казалась изящной.
— Сколько вам лет? — прошептала Сонаэнь. Не то что ей хотелось бы это знать.
— Я старше его, если вам это интересно.
— И все же?
— Ах, Сонаэнь. Спросите об этом у… моей жены. Любой из них. Я уверяю вас, в ближайшие дни одна из них пригласит вас погостить. И я рассчитываю на ваш визит, — Дека Лияри осторожно прикоснулся губами к ее щеке, и быстро, как будто зная заранее, как, его губы проложили влажную тропинку поцелуев по ее шее и плечу.
Она сама не знала, как кивнула ему, задыхаясь от противоречивых желаний. Из которых одно, наконец, победило — она позволила ему победить или оно было столь сильно — Сонаэнь действительно хотела любви.
Леди Орта никогда не чувствовала себя настолько красивой, желанной и счастливой, как рядом с Наместником Лияри.
Откуда рядом с ней на обратном пути возник, как ни в чем не бывало, соратник ее мужа Трельд, она даже не задумалась.
*
Ниротиль приветствовал ее в том же положении, в каком она оставила его, не считая того, что он лежал на животе и звучно изрыгал проклятия и ругательства, а невозмутимый Ясень растирал ему спину остро пахнущей мазью.
— Как прошло? — бросил полководец неразборчиво, стоило ей подойти ближе, — они согласились? Кто там был?
Ей пришлось перечислять всех присутствовавших, терпеливо пережидая ругань Ниротиля, когда она не могла вспомнить того или иного воеводу или ленд-лорда.
Ближе к вечеру Сонаэнь стояла в своей комнате перед зеркалом и смотрела на свое отражение, совершенно неуверенная в том, что делает. Насмотревшись, она встала, поправила свой ночной наряд и спустя несколько минут без стука и предупреждения вошла в спальню своего мужа.
Ниротиль сел, опершись о спинку кровати, открыл рот, как будто желал что-то сказать, но она опередила его, преодолев разделявшее их расстояние и прильнув к его губам поцелуем. Сонаэнь уже успела усвоить, что обезоруживает полководца.
Нежность.
Ее движения были уверены и спокойны. Она знала, что делает, чего хочет и какую сторону ей следует принять хотя бы на этот раз. Сонаэнь не сомневалась. Их союз не был основан на любви и выгоде. На первое надежд больше не оставалось, второго было слишком мало в любом случае. Но еще один шаг навстречу, который она должна была сделать, чтобы продемонстрировать лояльность, теперь был необходим скорее ей самой.
Дека Лияри слишком умен. А привязать к себе отвергнутую врагом женщину — что может быть вернее! Этого оружия ему она в руки не даст, даже, если ее сердце навсегда останется разбитым и расколотым, даже, если она всегда будет желать прикосновений Наместника и его нежных поцелуев.
Оказавшись в кольце сильных рук Тило, она не прекратила торопливо разоблачаться. «Ему не удержать меня, — подумалось ей, — не удержать самого себя тоже».
— Это не то, чего ты хочешь.
— Я знаю, чего хочу, — говорить между поцелуями оказалось на диво приятным и возбуждающим, — я хочу тебя, Тило.
— Когда все закончится… если они добьются своего, и меня не станет…
— Прекрати, — Сонаэнь испытала странное удовольствие от пассивного сопротивления своего мужа, который выворачивался из ее рук с ловкостью мирмендельской игуаны.
— Не убивайся тогда по мне, — прошептал он ей в макушку, но оказался не готов к тому, что Сонаэнь толкнула его в грудь, опрокинула на постель и оседлала. Зная об особенностях его зрения, девушка склонилась к самому лицу Ниротиля и так замерла.
Наконец он должен был ее разглядеть.
— Я любила тебя так сильно, что дышать забывала, — одними губами сказала Сонаэнь, в самом деле словно задыхаясь, — иногда — так, что хотела бы умереть, чтобы ты меня заметил. Позволь мне быть рядом, если только я не противна тебе. Или дай мне уйти.
Он дернулся в сторону, и этот обманный рывок позволил ему освободиться из-под нее — только для того, чтобы занять положение сверху.
— Я скорее тебя убью, чем позволю уйти.
— Не убивай, — наконец ее руки проникли под его штаны, и она замерла, стыдясь и желая дальше этой откровенности, — люби.
Поцелуй, которым он ответил ей, был болезненно-жадным. Спустя мгновение он сорвал с проклятиями с себя штаны, задрал ее юбки и принялся стаскивать ее шаровары, сорвал одну туфельку с ее ноги, вторую даже не стал трогать, удовлетворившись тем, что открыл доступ к ее телу.
— Этого ты хочешь? — она вскрикнула, когда два его пальца коснулись ее внизу, а затем он надавил и приятная тяжесть сменилась острой тошной болью, — сейчас?
