В комнате курился ладан. Лекарь Корид считал его лучшим средством от заражений и ран, но, видимо, и от отравлений также. Банкет закончился к полуночи, но отраву обнаружили лишь на рассвете — в кубке полководца. По обычаям южан, Сонаэнь пила из него — как, впрочем, она редко делала в гостях, разве что в Мирменделе.
Ниротиль отогнал мысль о том, что именно тогда он был с ней недолго, но счастлив.
Недвусмысленные свидетельства измены супруги лекарь на ее теле обнаружил примерно тогда же, когда и отраву на стенках кубка полководца. Определить состав яда Корид не мог — его опыта явно недоставало, а флейян звать Ниротиль не собирался.
В происхождении яда сомневаться не приходилось. Не сомневался Ниротиль в том, что яд был предназначен ему, а не леди Сонаэнь. Но, как он давно заметил, чем меньше искренности было в ее отношении, тем больше она соблюдала формальности — традиционные поклоны, приветствия, поцелуи. Он не подозревал ее до последнего вечера — он не смел.
Даже ее необычное внимание к нарядам, украшениям, ее визиты в дом Наместника не заставили его заподозрить жену в измене.
И вот она лежала перед ним, с мокрой тряпкой на лбу, бледная, со следами воспаления от долгой рвоты в уголках губ. С потеками чужого семени на юбке. И вместо ненависти Ниротиль чувствовал собственную вину и глубокую печаль. Ее рука в ладони была мягкой и холодной, но полководец даже думать не хотел, что ему придется наказать ее.
Я люблю ее. Я не могу не любить ее, даже если никогда не прощу. Ниротиль усилием воли отгонял видения о будущем своей жены. Почему он не поймал ее раньше, но один, хоть бы даже это произошло в его собственной спальне?
— Может быть, тебе следовало переспать с кем-нибудь из моих оруженосцев, — жалко прошептал Ниротиль, садясь ближе к изголовью ее ложа, — почему же с врагом, Сонаэнь?
Лекарь трижды промывал ей желудок, и она едва была в сознании к исходу третьего раза. Теперь же она лежала неподвижно, но не спала — он мог сказать это по ее частому поверхностному дыханию. Следы черноты от древесного угля на ее растрескавшихся обожженных губах напомнили о временах у госпитальеров. Ужасные воспоминания. Хуже только воспоминания о Сальбунии и ее штурме.
Обо всех штурмах, ведь они осаждали ее раз за разом, ожесточаясь с каждым из них, пока, наконец, не одолели город.
— Бог наказал меня ранами и неверными женщинами, — пробормотал Ниротиль, гладя ее волосы, слипшиеся от пота, — возможно, мне следовало признать, что я не самый сильный зверь в этих степях. Просто отступить. А я не сдавался, я был упрям, и посмотри — вот чем закончилось. Мы с тобой по разные стороны, и я не умею воевать на этом поле, не убивая. Но не хочу убивать тебя.
Он слышал истории о дочерях воинского сословия. Кто-то за измену лишался глаза. Кто-то — таковых было большинство — получал розги. Но чаще прославляли других женщин. Не раз гордо рассказывала Триссиль о своей тетке, попавшей в плен к враждебному племени и перерезавшей себе горло, только чтобы ее муж не смел торговаться и выкупать ее.
Ниротиль предпочел бы другой расклад.
Будь он моложе и наивнее, он наверняка решил бы, что виноваты в отравлении его жены южане-язычники, но вынужден был признать, что враг засел с ним в одних стенах. Он почти уверен был, что, затеяв расследование, обнаружит признаки, говорящие о расколе в стане врага. Дека Лияри, как самый настоящий змей, способен был вывернуться, пожертвовав незначительной фигурой со своей половины поля.
Говорить открыто в стенах, где доносчики прятались в каждой тени, он бы не стал.
— Ненавижу политику. Добрая драка была бы лучше. Просто он и я, и решение за клинком в руке. Как в штурмовых войсках. Знаешь, что такое лагерь штурмовых войск? — Ниротиль погладил ее по руке, — постоянный крик. Три часа на сон. Днёвок почти не делают. Раненных с собой не возят, так что, случись что, повезет, если не бросят. И все знают, что так надо — если бы так не было, победить не могли бы, — он вздохнул, вспоминая, сколько раз слышал все это от старших и не верил им, — победа дается с кровью и криками. Дядя говорил, я родился с голосом командира. В одну руку мне вложили клинок, в другую хотели положить монету, но я выбрал древко знамени. Так и живу. Ору, дерусь и упиваюсь славой.
Зимний ветер ударил в маленькое окно, заблудился в сводах высокого потолка.
— Война, леди, дело глупое. Есть умники, они знают, как надо. И есть жизнь — и приходится справляться, с чем попадет. Все говорят: не жгите огни в шатрах! Ночью вас видно! Соблюдайте камуфляж! Соблюдайте порядок и чистоту! А хрена получится. Одни шлюхи и пьяницы. С утра до вечера все кричат и дерутся. А если бои, то раненные стонут, выжившие пьют, дрыхнут, жрут, трахают все, что могут трахать, молятся, а мертвые разлагаются в общих могилах. Повезет тем, у кого они вообще будут, хотя бы и общие. Но с другой стороны, — он судорожно втянул воздух носом, — не самое приятное соседство, даже твоему трупу, с каким-нибудь мерзавцем, которого при жизни ты едва выносил, верно?
