Ее дыхание было едва уловимо. Ниротиль подумал мимолетно, что мог бы убить ее, просто положив ладонь ей на губы — синеющие и бледные.
— У Этельгунды был большой голубой павильон, красивый, чистый, там мы устраивали советы. Когда она надевала платье, то разносила еду сама. Когда доспехи — то садилась за стол. Она говорила, что у нее есть «отпуск», представляешь? — он произнес слово на сальбуниди — на хине его не существовало, — увольнительная, вроде как. Тогда Эттиги была просто женщиной. Я любил, когда мы стояли лагерем вместе. У нее порядок лучше был. Чаще всего мы спали с ней вместе — у нее. Чисто, тепло, вкусная еда. Женщина в руках, когда засыпаешь. Она и друг, и любовница, и никогда не осудит. Она умела так. Хотел бы я так уметь. Ты бы любила меня больше?
Он сглотнул. Слезы, проклятия, ругань — были недостойны мужчины.
— Почему теперь ты отвернулась от меня, Сонаэнь? Почему не прежде? Хотел бы я думать, что тебя принудили. Что изнасиловали. Для тебя в том нет позора, для меня нет ничего, кроме мести. Это было бы проще…
Это не было бы, но в какую-то минуту Ниротиль принялся говорить все, что в голову взбредет.
— Я насиловал.
Эту правду он не озвучивал с тех самых пор, как первый раз получил перелом носа в ответ на собственное хвастовство, полжизни тому назад.
— Первый раз мне было семнадцать. Я думал, это будет весело, понимаешь. Я действительно думал, что так надо. Их было две. Одна не сопротивлялась, и я… я даже подумал, если она не кричит, не выцарапывает мне глаза, то она, может, и не то что против. Сама виновата, — он пожал плечами; мир виднелся сквозь белую пелену, и воину было уже плевать, слезы это или туман воспоминаний.
Он помнил. Странно, какие причудливые шутки играет память. Ниротиль помнил то, что видел, что слышал, но тело словно забыло, хотя годы спустя ему казалось, что он все еще может почувствовать вкус крови во рту, обломанные ногти девушки, впившиеся ему в предплечья, собственные тяжелые вздохи над ней.
— Она была тихой. У тебя бывают такие глаза, когда я… когда я пытаюсь стать тебе ближе. Скучные. Это унизительно, но хуже, хуже то, что… — он покачал головой, — нет. Просто — нет. Больше не хочу.
Если бы Сонаэнь сидела перед ним, в трезвом уме, в памяти, Ниротиль скорее предпочел бы положить голову на плаху, чем повторить ей все сказанное в лицо. И даже самому себе он не мог рассказать о другом открытии, сделанном за время брака с Сонаэнь.
Он уже и сам не мог отличить изнасилование от их супружеской близости, а близость — от изнасилования.
Чего бы ни хотела от него его жена, она этого не получала.
Он не попрощался с ней, уходя. Снова мелькнула странная мысль — задуши он ее подушкой, никто и слова бы не сказал. И не удивился бы никто.
*
— Я знала, что найду тебя, капитан, на воле, — Триссиль плюхнулась рядом с ним, не спросив позволения.
С полчаса прошло, как он распустил их, и все сотники и воеводы поспешили убраться от него прочь. Трис, конечно, не убралась. Ясень держался в отдалении, но наблюдал за окрестностями.
Впервые за очень долгое время Ниротиль плевать хотел на охрану. Четыре месяца он трясся над тем, чтобы обеспечить безопасность своей жене. Для воительниц спать в кольчуге было делом привычки — но Ниротиль замечал следы на теле Сонаэнь там, где броня давила особенно сильно.
Не в первый раз поймал он себя на размышлении о том, что, будь он чуть более решительным в делах сердечных, прибил бы втихаря лекаря, осматривавшего Сонаэнь и свидетельствовавшего неоспоримые доказательства ее измены. Теперь же с неверной супругой что-то нужно было делать, срочно, и это было хуже всего.
— Трис, что мне делать? — спросил он соратницу тихо. Ее шершавая, крупная кисть оказалась у него на колене.
— Подожди, пока она выздоровеет. Потом думай.
Они сидели у его старой палатки — сейчас Лиоттиэль не желал видеть над собой каменных сводов. На душе у него было гадко.
— Пойдем в бордель, капитан, — тихо сказала Триссиль, — нажремся в слюни, снимем каких-нибудь шлюх, пусть скачут вокруг нас до утра.
— Во Флейе нет ни одного борделя, распутная ты женщина.
— Что за помойка! — возмутилась воительница искренне, — когда мы уже уедем отсюда куда-нибудь!
Иссиня-черные волосы, выкрашенные на кончиках в яркие цвета, защекотали полководцу подбородок, когда Триссиль порывисто обняла его за шею и горячо забубнила куда-то в район кадыка:
— Вот выберемся, капитан — обещаю, сразу в бордель и по питейным дворам. И приколотим плащи к лавкам, чтоб не сразу выкинули.
Табачный вкус ее дыхания, пыль на ее одежде, знакомый акцент, дешевая коричневая краска сукна на кафтан, даже дубленая жилетка с простонародной, немудреной вышивкой — все это, знакомое и родное, напомнило о потерянном уюте Руин.
— Останься со мной сегодня, Трис.
— Останусь, куда ж я…
— Останься со мной, ночью. Раздели со мной тепло, — полководец отстранил ее, сжав за плечи.
— Вот так бы и пнула промеж ног! — зашипела Триссиль в ответ, щурясь, — я тебе не шлюха какая-нибудь. И не содержанка твоя!
