Она мечтала о том времени, когда будет так жить всегда. Она смело рассказывала себе другую историю — ту, в которой она оставалась во Флейе и созерцала праздничные фейерверки Перелома Зимы, обнятая нежными руками Лияри.
*
Прощальная вечерняя трапеза через час отличалась от приветственного застолья. Атмосфера царила самая раскрепощенная. Все улыбались и смеялись, женщины восседали с открытыми лицами, и даже строгие последователи веры — приглашенные ревиарцы из присутствовавших командиров — смеялись не тише прочих.
Тило смеялся тоже радостно. Но Сонаэнь уже достаточно успела изучить его лицо и мимику — он великолепно контролировал себя, настоящий воин-мечник, мастер войны, в конце концов — он не мог быть другим. За его радостным беззаботным смехом она угадывала напряжение.
Это только лишний раз напомнило ей, что он ничего и никогда не делал просто так — даже праздник был либо нападением, либо актом обороны или разведки, но никогда — просто удовольствием.
Демонстративно Тило подхватил ее под руку, проявляя необычную заботу, прошествовал по галерее — полтора часа назад в одной из темных арок которой она изменяла ему с его заклятым врагом, и намерена была это повторить, если только предоставилась бы возможность — и дальше она просто покорно переставляла ноги, пока острая резь в желудке не заставила ее остановиться, согнувшись.
— Пьяница-жена, что может быть чудеснее, — проворчал Ниротиль устало над ее головой, пока ее нещадно тошнило.
Казалось, ей должно стать стыдно — но Сонаэнь слишком устала. На следующем же углу приступ повторился. Она закашлялась, хватая ртом воздух, но он, горький и безвкусный, до легких не доходил. Ниротиль что-то говорил ей, но леди Орта слышала лишь бессмысленные тяжелые звуки. Легкость, с которой она танцевала, веселилась, целовалась, ушла.
— Сраные виноделы! Оно скисло? Так я и знал. Врача позови, Трельд, — Ниротиль придержал скорчившуюся Сонаэнь над перилами.
Кухарка, высунувшаяся навстречу, только всплеснула руками, не делая ни шагу прочь.
— Я тебе сказал, врача! Живо!
— Милорд, тут нужен не врач, а повитуха, — рассмеялась кухарка, сияя и мало не пританцовывая. Ниротиль обомлел, сам едва не упал. Сонаэнь по-прежнему рвало, он обхватил ее за плечи, расстегнул ворот платья.
— Спасибо, — она вцепилась в его руки, словно утопающая в брошенную веревку. Если это было то самое «недомогание», что ей обещали другие дамы, то она предпочла бы остаться бесплодной.
Страшная боль из желудка словно распространялась в самое сердце. Лицо горело.
Зевая и подтягивая штаны, выползла Триссиль с яблоком в руках. Юнец, выглядывающий из-за ее спины, кажется был сыном конюха. Ниротиль погрозил соратнице кулаком.
— Доразвратничаешь у меня!
— На себя посмотри, — зевнула Трис, — у кого баба забрюхатела, не успел копье наточить?
— Завали хлебало! — рыкнул Лиоттиэль на ильти. Трисси, никак не отреагировав, повернулась к своему спутнику, затем застыла.
— Капитан, это не… — звуки журчали где-то далеко, леди Орта едва различала их, уши закладывало, — капитан, что она пила? Что ела? Сестра-госпожа, ты меня видишь? Ты слышишь?
Сонаэнь видела, как смазываются и словно текут ее черты, как черная стриженная макушка и длинные воинские косички превращаются в змей, обернувшихся вокруг кувшина, а воздух становится еще более густым, горьким и тяжелым.
— Врача, я сказал! — рыкнул Тило над ней, и мир померк.
Комментарий к Под кожей
конец второй части
========== Накануне ==========
Когда Ниротиль впервые встретил Этельгунду, он не сразу понял, что перед ним знаменитая княгиня Салебская. Пожалуй, она походила на знатную леди, по трагической случайности упавшую в стог сена с двумя-тремя возбужденными пьяными рыцарями.
Только упомянутые рыцари выглядели значительно более унылыми, чем леди Этельгунда. Княгиня-полководец светилась жизнерадостным весельем и бодростью.
Мастериц войны в Элдойре было две: Алида Элдар и Этельгунда Белокурая. Алида служила своему брату, Этельгунда своих братьев перебила; Алида славилась верностью семье, Этельгунда — вероломством.
Ниротиль появился в лагере Салебской княгини в полдень, грязный, больной и с остаточной лихорадкой. Его потрясывало. Его тошнило. Жар волнами накатывал на тело, желудок сводило, и все, на что он рассчитывал у союзников в становище — получить возможность отоспаться, ну и немного горской водки — промыть раны, промочить горло.
Княгиня Этельгунда, вытряхивая солому из складок своего платья — со шлейфом, как заметил Лиоттиэль — явилась перед ним из ниоткуда, распахнула руки в приветственных объятиях и расцеловала его в щеки, словно дальнего родственника, встреченного на городском рынке.
Старый волкодав с седеющей мордой у порога ее шатра приоткрыл один глаз и издал тихий «вуф». На стягах трепетали пионы — герб княгини тоже содержал в себе символы этого цветка, как и многих в войсках Элдойра.
— Миледи, позвольте вам представиться, — пробормотал было Ниротиль на хине, но Этельгунда затрясла руками, обвивая его всем телом, и поволокла за собой в покосившийся шатер.
