Шлейф ее платья волочился по земле клочьями, грязными, мокрыми и окровавленными.
— Где ты получила такие осадные машины, княгиня? — не нашел ничего лучшего, чтобы спросить, Ниротиль.
— Я отбила их у Бегина из Розовых Ручьев, — беспечно ответила Этельгунда, — перед тем, как сжечь его замок.
— Сожгла замок?
— Ублюдок построил себе многоэтажную хижину из камня и кизяка вперемешку. Можно сказать, я просто поработала вместо дождика огнём. О мой господин, ты грязен, плохо одет, и у тебя жар — насколько я могу почувствовать. Не позвать ли мне лекаря?
Мешая ругань и изысканные обращения, Этельгунда раздела его, одновременно выспрашивая о количестве его войск и перспективах отхода еще глубже за черту оседлости — на север от предместий.
— Опять мы все просрали, — беззаботно прокомментировала она начало его уклончивой речи.
И, посмотрев на полководца еще некоторое время, закатила глаза, прежде, чем задрать юбку — под ней обнаружились непристойно обтягивающие лосины, и с вышивкой, хоть и потертой — и опуститься на него, оседлав крепко и уверенно.
Это было позорное лихорадочное сношение — короткое и болезненное. Но она, казалось, не жаловалась, воспользовавшись его членом и руками на свое усмотрение до того, как позволила воспользоваться своим телом взамен. Ниротиль, хоть и чувствовал пьяный жар в глазах, под кожей, во всем теле, неплохо разглядел воительницу.
Она умело маскировала отметины войны, но все же они были заметны — на бедрах с обеих сторон, на животе, вдоль шеи, на скулах — шрамы, шрамики, ожоги, следы неумелой штопки и расходящихся швов, проколы…
— Почему? — простонал он, едва придя в себя, — леди Этельгунда…
— У меня желудок больной, мне вредно блевать каждый раз, когда меня так называют, — скривилась воительница в ответ, быстро заплетая косу вслепую, — а иначе не получится. Нет-нет. Можешь звать меня домашним именем.
— Эттиги. Почему?
— Что? — она подозвала щелчком своего оруженосца, бесстыдно задрав юбку, — с вами, мальчиками знатных долбанных семейств, чрезвычайно сложно иметь дело, пока не отымеешь вас. Так насколько мы обосрались при Ибере?
— На две тысячи триста воинов, — почти прошептал Ниротиль, и тут же ее крепкий маленький кулак врезался ему в нос.
— Долбанные слабаки! Ничего не умеете, кроме как губить солдат и таскать чужое добро!
Технически, это был его третий перелом, но прежде ему не доводилось получать его от женщины, которая даже еще не успела с него слезть или ему самому дать отдышаться. Лиоттиэль был весьма, весьма удручен этим обстоятельством.
Следующие годы молодой полководец встречался с ней постоянно. Они воевали на одной широте, встречи были неизбежны; Ниротиль быстро растерял запал и бессмысленный гонор, признав, что Этельгунда, старше его почти на два десятка лет, знала в тысячу раз больше о войне, выживании, управлении. Бог милосердный, она была женщиной, и под ее началом служили самые злобные засранцы, почти тринадцать тысяч южан — если посчитать тех, что бродили по оккупированным территориям безо всякой надежды их покинуть.
Триссиль тоже была сукой еще той, злобной, сквернословящей, но она, как и Эттиги, как и многие другие, была воину понятна. Ниротиль знал, чего от нее ждать, она знала, чего ждать от него. Они были соратниками, носящими щиты и клинки воинами. Даже с этой ее безумной прической и не менее безумными привычками — то оргии, то уединение в молчаливом ступоре — она была понятнее для Ниротиля, чем любая мирная женщина, никогда не державшая в руках оружия.
Чем его жены, что первая, что вторая.
*
— Этот урод трахал мою жену.
Слова, которые Ниротиль произнес, приобрели свой вес и глубину, но виноватый взгляд Ясеня и глаза Триссиль — возмущенные, яростные — почти убедили его в обратном.
Трельд, когда Ниротиль спросил его прямо: «Спала ли моя жена с этим уродом?», сбился, спутался, ошибся, часто дышал, сделал вид, что не понимает, о чем речь. Он был хороший друг. И невезучий лжец. На войне за такие попытки смягчить удар следовало пороть. Только брак не должен быть войной.
Но жертвы на нем случались вполне себе настоящие.
— Как она? — спросил он Трис, когда та вышла из комнаты, где лекарь осмотрел жену полководца и вновь выдал неутешительные заключения.
— Не слишком хорошо, капитан. Тебе лучше поговорить с ним самому, — поджала воительница губы.
Ниротиль не сделал и шага в направлении ее покоев. Он не сразу заставил себя даже повернуть голову, когда целитель покинул их. Узкие дверные проемы, ничем не огражденные, давали хороший обзор. Если бы только Ниротиль хотел ее вообще видеть.
— Капитан, можно тебя еще на пару слов? — это снова была Триссиль, нерешительная и необычайно притихшая, — если она на самом деле… то есть, я, конечно, не верю. Но если бы такое было — ты позволил бы мне больше не следить за ней?
— Что?
— Не заставляй меня, мастер, говорить опять.
— Ты долбанный воин, Триссиль из Руги, — прошипел полководец, склоняясь к ней, — и будешь караулить то, что я прикажу караулить. Даже такую дрянь, как моя очередная жена.
— Везет тебе на дрянных жен, капитан.
Ниротиль нервно рассмеялся.
