— Может, и могла, — замялся Порфирий Григорьевич. — Говорю вам — старая псина. Но дальнейшего разговора не вышло, поскольку прибежали эти блоховозки и жаждали моей крови. Насилу сбежал.
— Подтверждаю: псы гнались за ним с огнём в глазах, но наш Порфирий Григорьевич держался молодцом, — согласилась Анна, попивая чай. — Что ж, история интересная, но получается, мы не уверены, кем был пёс в санях. Хотя подтверждаю: санный след я видела, и он шёл от развалин дома Люмэ.
— Люмэ? — Глеб вопросительно взглянул на Анну. — Вы и туда добрались?
— Так получилось, — она пожала плечами. — Летом, наверное, — живописные руины, что скрывают многие тайны. А сейчас — снег, холод и волки в лесу.
— К слову о тайнах… — оживился кот. — Наша старушка-то оказывается служила у этого Люмэ. И я готов дать на отсечение ваш палец, Глеб Яковлевич, что серёжки у неё — именно от него.
— Почему это вы ставите мой палец? — не понял Глеб.
— Потому что у меня — лапки, — фыркнул кот. — И вы вот давеча удивлялись, откуда у господина Успенского та книга. Да вот от таких щедрот: одной — серёжки, другому — книгу, третьему — ещё что. Я не удивлюсь, если узнаю, что пожар тоже возник неспроста — просто не угодил кому-нибудь конюху.
— Ну, это уже слишком, — призналась Анна. — Хотя насчёт серёжек с изумрудами я согласна — более им взяться неоткуда. Но это не наше с вами дело. Нам бы пса найти — и то хорошо.
— Не забывайте о Мартынове, — напомнил Глеб. — Я всё же завтра пообщаюсь с его слугой.
— Да уж, это будет завтра, — согласилась Анна. — А сейчас я бы хотела добраться до дома, и чтоб Марфа сделала мне примочку.
— Сначала примочку, потом притирку, потом — приехали, — заворчал кот. — Нет уж, Анна Витольдовна, если мы куда и поедем, то только к лекарю. Глеб Яковлевич, поддержите меня!
— Полностью согласен с Порфирием Григорьевичем. И даже не спорьте, — кивнул Буянов.
Анна лишь покачала головой, не пытаясь их переубедить.
После посещения госпиталя, где лекарь Феофан Лукич соединил порванные связки и привёл голеностоп Анны в порядок, Глеб на такси отвёз её домой, поручив дальнейшее восстановление заботливой Марфе.
Сам же после этого вместе с Порфирием поехал к себе.
Кот, устав от дневных подвигов, сладко спал, и Буянов, принёс его в квартиру, осторожно положил на диван, прикрыв пледом. Затем поужинал консервами, полистал книгу о строении мира и лёг спать. День предстоял непростой.
Порфирий на кладбище идти отказался:
— Мне там делать нечего. Мартынов мне другом не был, так что помяну его штофом валерьянки — и будет. А если вас совесть мучает — так пожалуйста, прогуляйтесь. Замёрзнете там до костей — поймёте, как я был прав, оставаясь дома.
— Вы что же, Порфирий Григорьевич, так и собираетесь весь день на диване валяться? — поинтересовался Глеб, приводя в порядок волосы.
— Отчего же? Может, ещё Анну Витольдовну навещу — посмотрю, как там она нынче, здорова ли. Марфу поспрашиваю.
— Так и скажите — пойдёте к Воронцовой за вкусным завтраком, — поддел его Глеб.
— А если и так? — вскинулся кот. — Ничего в этом дурного не вижу. Не всё же с вами воду с сухарями хлебать.
— Какие сухари, помилуйте! Я вчера купил вам отличный кусок тунца, который вы приговорили прямо в агентстве, не дожидаясь приезда домой.
— Я был голоден и тревожен, — пояснил кот, недовольно помахивая хвостом. — А если вам так сложно это уразуметь — тут уж я ничем помочь не могу. Или вам жалко? — он прищурился, взирая на Буянова зелёным взглядом.
— Ни в коем разе, — заверил кота тот. — Что ж, удачной вам прогулки, а мне пора.
Отсалютовав Порфирию, Глеб поспешил к подъезду, где его ожидал паровик.
Морозный воздух густо стелился между могилами, цепляясь за чёрные ветви голых деревьев, будто дым от невидимых свечей. Небо — низкое, свинцовое, набрякшее снегом, — давило на плечи, заставляя склонять головы.
Глеб едва было не заплутал в этом краю скорби — спасибо, сторож направил. И вот теперь Буянов стоял на старом Разумовском кладбище, среди старинных могил, каменных крестов и скорбных ангелов с изъеденными ветрами лицами.
Фамильный склеп Мартыновых, облицованный серым камнем, зиял раскрытыми дверями, словно беззубый рот. Внутри, на постаменте, стоял дубовый гроб, тёмный, лакированный, с массивными бронзовыми ручками. От него веяло холодом — не просто зимним, а тем, что пробирается из-под земли, из самых глубин, где нет ни времени, ни жалости.
В отличие от вчерашних прощаний, сюда пожаловало совсем мало людей. Человек десять, не больше. Они стояли полукругом, кутаясь в меха и тёмные шали. Их лица были бледны, дыхание превращалось в молочный пар, и казалось, что это не живые люди, а призраки, ненадолго явившиеся из тумана, чтобы проводить ещё одного в царство теней.
Среди пришедших Глеб узнал Лазарева Алексея Степановича. Отставной военный хмурился, возможно, припоминая недавние события. И вчерашнюю знакомую — Ольгу Валентиновну, вот только сегодня она была не одна, а в обществе мужчины, которого Буянов уже видел, правда, лишь из окна кабинета.
