- Ты согласен с суперинтендантом Туссен, не так ли?
Это был не вопрос.
- Думаю, есть способ остановить эту поставку без того, чтобы дать им знать, что мы их разрабатываем.
- Может и есть, - согласился Гамаш.
- Мы захватывали партии поменьше, - продолжил Бовуар. Ему показалось, что шеф смягчил позицию, и он не преминул этим воспользоваться.
- Верно. Но те поставки шли традиционным путем, пересекали границу в предсказуемых местах. Если все поставки прекратятся, картель поймет, что что-то затевается. Такая гигантская поставка почти наверняка следует в то место, о котором, как думает картель, нам ничего не известно. Если они шлют такое количество фентанила этим путем, значит, что они уверены в его безопасности, Жан-Ги. Но все сработает только в том случае, если мы позволим им и дальше в это верить.
- Только не говори, что новость хорошая.
- Мы надеялись, что это случится, ты же знаешь. Слушай, я понимаю, что для тебя особенно трудно…
- Почему все наши разговоры в итоге сходят на эту тему? - возмутился Бовуар.
- Потому что мы не можем разделить личные переживания и профессиональный выбор, - ответил Гамаш. - А если думаем, что можем, то заблуждаемся. Нужно это признать, изучить свои мотивы и принять рациональное решение.
- Думаешь, я иррационален? Ты же сам все время обвиняешь меня в том, что я не полагаюсь на свои инстинкты. Что ж, послушай, что они мне говорят сейчас? И не только инстинкты, но и весь мой опыт?
Бовуар почти орал на Гамаша.
- Это чудовищная ошибка, - почти рычал Бовуар. - Пропустить такую большую партию фентанила в США - значит поменять жизнь целого поколения. Ты хотели узнать о моем личном интересе? Вот, слушай. Ты никогда не страдал зависимостью. И понятия не имеешь, на что это похоже. А опиаты? А кустарные наркотики? Они попадают прямо в тебя. Меняют тебя. Превращают тебя в нечто ужасное. Все повторяют «восемьдесят кило». - Он махнул рукой в сторону двери в конференц-зал. - То, что движется к границе, не просто масса, не просто какой-то объем. Нет той меры, которой можно измерить страдания, что нас ожидают. Медленная и жалкая смерть. И не только наркоманов, которых ты готов сотворить! Как насчет всех остальных, жизни которых ты готов разрушить? Как много людей, живущих сегодня, здоровых сегодня, умрут, сэр, или будут убиты? И все из-за твоего рационального решения!
- Ты прав, - согласился Гамаш. - Ты абсолютно прав.
Он предложил Бовуару сесть. Секунду поразмышляв, словно его заманивают в ловушку, Жан-Ги сел на свой привычный стул, на самый краешек.
Гамаш последовал его примеру, но попытался устроиться поудобнее. Попытка не увенчалась успехом, и Гамаш склонился вперед.
- Есть мнение, что Уинстон Черчилль знал о немецкой бомбардировке Ковентри еще до бомбежки, - начал он. - И не сделал ничего, чтобы ее предотвратить. В той бомбежке погибли сотни мужчин, женщин и детей.
Бовуар расправил нахмуренные брови. Но он ни слова не сказал.
- Британцы взломали немецкий код, - объяснял Гамаш. – Но если бы что-то предприняли, то тем самым бы дали немцам понять, что тех раскрыли. Ковентри можно было спасти. Сохранить сотни живых людей. Но Германия тогда изменила бы код и союзники потеряли бы свое преимущество.
- Скольких спасли благодаря этому решению? - спросил Бовуар.
Это было ужасное исчисление.
Гамаш раскрыл было рот, но передумал отвечать. Уставился на свои руки.
- Не знаю, - наконец сознался он.
Потом поднял глаза и встретился с решительным взглядом Бовуара.
- Есть предположение, что англичане ни разу не воспользовались своим знанием. Чтобы не потерять свое преимущество.
- Ты шутишь?!
Очевидно, Гамаш не шутил.
- В чем же преимущество, если ты его не используешь? - спросил Бовуар. Он был скорее изумлен, чем зол. - И если они допустили бомбежку того города…
- Ковентри.
- … то что же еще они могли себе позволить?
Гамаш покачал головой.
- Хороший вопрос. Ты готов потратить все свои денежные средства. У тебя есть стратегия но ты остаешься скрягой, накапливая добро. Чем дольше ты с ним не расстаешься, тем труднее сделать это в будущем. Если бы тебе полагался только один выстрел, Жан-Ги, когда бы ты его сделал? И как бы ты узнал, что это время наступило?
- Может статься, когда ты решишься на выстрел, будет уже поздно. Ты слишком долго ждал, - сказал Бовуар. - Нанесенный ущерб намного больше того добра, на которое ты рассчитывал.
Вся ярость Бовуара рассеялась при одном взгляд на шефа-суперинтенданта Гамаша, пока тот пытался найти ответ на заданный вопрос.
- Люди начнут умирать, Жан-Ги, когда фентанил хлынет на улицы. Молодежь. Те, кто постарше. Дети, возможно. Это будет подобно огненной буре.
Гамаш вспомнил о своем посещении Ковентри с Рейн-Мари, много лет спустя после той бомбежки. Город отстроили заново, но руины собора сохранили, как символ.
Они с Рейн-Мари долго стояли возле алтаря разрушенного собора.
Несколько дней спустя после бомбежки, Кто-то нацарапал на стене слова: «Отче, прости».
Простить кого? Люфтваффе? Геринга, пославшего бомбардировщики, или Черчилля, ничего не сделавшего, чтобы остановить их?
