Сегодня между ней и остальным миром вдруг исчезла защитная прослойка, будто с нее содрали кожу. Усталость пронизывает до костей. Рита не знала, что можно настолько устать. Ее тело превратилось в обузу, которую неудобно таскать за собой. Тревога по поводу того, что приходится скрывать присутствие в доме малышки, ноющей болью отзывается в животе. И каждое утро она просыпается в три, потом в пять, опасаясь криков, заранее вооружившись теплой стерилизованной бутылочкой с молоком и чистой муслиновой пеленкой. А теперь, что намного хуже, приходится беспокоиться из-за Дона. Из-за проявлений насилия, которых она никогда раньше не видела.
Рите кажется, что все они выпали за пределы цивилизованного мира и окончательно запутались, опьянев от зеленого, как абсент, света. Только Дон, похоже, осознает всю дикость ситуации с малышкой, всю опасность, которую несет в себе его собственное присутствие в Фокскоте, учитывая, что со дня на день приедет Уолтер. Но либо Дон слишком высокомерен, чтобы волноваться об этом, либо – что более вероятно – риск доставляет ему извращенное удовольствие. И неудивительно: он уверен, что сможет выехать на чистой наглости. Ну или выкрутится из ситуации, как скользкие угри, что водятся в Темзе.
Нужно только перетерпеть следующие четыре дня, напоминает себе Рита, пока дотлеет этот жалкий окурок августа. Потом Дон уедет в Аравию, а Джинни наконец-то – пожалуйста, Господи, пусть все будет так – обратится в полицию. Хотя этот план все еще кажется ей совершенно безумным – почему нельзя вышвырнуть Дона и позвонить прямо сейчас? – это все-таки лучше, чем вовсе не иметь никакого плана.
С другой стороны, расчет на то, что эта тайна протянет еще хоть день, кажется слишком самонадеянным.
Робби или Мардж могут о чем-нибудь проболтаться. Тедди, чистая душа, вообще не думает о том, что говорит. Ему достаточно снять трубку, когда будет звонить Уолтер, и все разболтать. И еще Рита все никак не может избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает, особенно по вечерам, когда дом весь светится изнутри, а темнота притирается к окнам, густая и меховая, как загривок черного медведя. Кто же там прячется, думает она, содрогаясь.
Робби? О, ей бы очень не хотелось, чтобы это был он. Фингерс? Уф-ф. В число подозреваемых можно было бы внести и Мардж, но Рита сомневается, что та способна на уловки: зачем подбираться крадучись, если можно просто пойти напролом?
Вчера она сделала именно это, зажав Риту в углу кладовой. «Во имя всего святого, что это за полуголый тип повадился разбойничать в лесу? – потребовала объяснений Мардж, выпятив массивный подбородок. Волосок на бородавке мелко подрагивал. – Это он сюда приехал на этой нелепой машине?» Объяснение про «хорошего друга семьи» ее, разумеется, не убедило. Мардж тряслась от бешенства – того и гляди сметет с полок консервные банки с тушеными бобами и тунцом своими крепкими, огрубевшими от работы кулаками. «Он испортит жизнь ребенку и миссис Харрингтон! Нельзя привлекать лишнее внимание! А он вопит в лесу, как олень, у которого гон!» От такого невероятно точного описания у Риты вырвался смешок, а Мардж еще больше разозлилась, топнула ногой и обвинила ее в том, что она несерьезно относится к ситуации.
Куда уж серьезнее? Рита постоянно боится, что сделает что-то не так, что малышка проголодается, замерзнет, заболеет или просто почувствует, что ее недостаточно любят. Она пытается сохранять профессионализм или просто видеть в ребенке отдельный живой организм, которому нужна забота, вроде папоротника по имени Этель, но с каждым часом Леснушка все глубже забирается к ней под кожу. Между ними установилось особенное взаимопонимание, для которого не нужен язык. Рита просто знает, когда она
Леснушку легко полюбить, вот в чем беда. В других семьях мать становится естественным барьером между няней и ребенком, встает между ними, как монолитная статуя с острова Пасхи, напоминая, что нельзя слишком сближаться, нельзя вступать в соревнование. Няня должна быть умелой, доброй и деликатной, но не заботливее, не красивее и не приятнее для детей (и тем более для мужа), чем мать семейства. Но здесь другая ситуация. Джинни дергают со всех сторон, как за юбку, требуя внимания.
