Рита чувствует, что Тедди начинает беспокоиться, как бы малышка не осталась с ними насовсем и не отняла у него место любимого младшенького. Он с каждым днем становится все более прилипчивым и нервным.
Геру доводит до бешенства присутствие Дона, она напряжена, на грани срыва, как натянутая резинка за секунду до того, как ее отпустят. А Дон? Тот, разумеется, не хочет ни с кем делить Джинни, все время лапает, поглаживает, кладет руку на изгиб ее ягодиц – дерзкий, небрежный собственнический жест. Их окружает чувственный, похотливый туман. Хуже всего то, как он бродит по дому после утренней ванны, словно все комнаты здесь принадлежат ему, и ищет Джинни, повязав на бедра полотенце, обнажая свою сексуальность, как клыки.
Может, именно поэтому взгляд малышки неотрывно следует за Ритой, а не за Джинни. Когда Леснушка плачет, Рита знает, что только она может ее успокоить, но вынуждена смотреть, теребя юбку в руках, на то, как Дон с Джинни слишком энергично укачивают ее – это никогда не помогает, – в то время как малышке нужно, чтобы ее просто обняли и прижали к груди, показывая, что она в безопасности.
Когда Леснушка просыпается посреди ночи, Рите бывает трудно снова заснуть. Она вечно начеку, ей кажется, что стоит потерять бдительность – и случится что-нибудь плохое. Как будто малышка может разучиться дышать, если Рита перестанет следить за тем, как поднимается и опускается детская грудь.
Она уже привыкла к бессоннице, к этому мысленному дрейфу, который мешает ей заснуть и заставляет ковыряться в сложившейся ситуации, разбирать ее на части, как головоломку, и собирать как-то по-другому, чтобы придумать Счастливый Конец. Обычно Рита воображает добрую даму из соцзащиты, которая постучится к ним в дверь со спокойной улыбкой на губах. Не полицейского. Дама аккуратно уложит Леснушку в сияющую новую коляску, укроет чистым одеялком и объяснит, что настоящая мать девочки, чудесная молодая женщина, какая-нибудь Эмма, Энн или Фелисити, опомнилась и отчаянно хочет вернуть ребенка. Кто бы стал с этим спорить? Кто бы стал возражать против возвращения ребенка к настоящей матери? Они все поцелуют Леснушку на прощание, пообещают писать ей письма и прислать денег, если Эмма/Энн/Фелисити в них нуждается. А Дон тем временем сбежит через заднюю дверь и умчится на своей спортивной машине в объятия другой женщины. Более удобной. Более незамужней.
Из-за этого они вчера и поскандалили. Из-за замужества. Крики разбудили Риту, и на этот раз кричала не малышка. Поначалу ей показалось, что Дон с Джинни снова занимаются сексом, так что она спрятала голову под подушку. Потом до нее дошло, что это не секс. Совсем наоборот. Джинни визжала: «Ты спал с Эди? С сестрой моего мужа? Как ты мог? Как ты мог?!» Потом что-то упало на пол, то ли стул, то ли стол, а Дон закричал: «А почему бы и нет? Я могу спать с кем угодно. Это ты замужем, Джинни, а не я. Это ты изменяешь моему старому другу, как последняя шлюха». Снова вопли – слов не разобрать. Потом раздался звук удара кожи о кожу, и Джинни вскрикнула от боли и удивления.
Тогда у Риты в голове промелькнула новая мысль: что, если нож, который она нашла под матрасом в Лондоне, нужен был Джинни для защиты не от Уолтера, как Рита сперва подумала, а от Дона?
Если так, то это все меняло. Как будто мир Харрингтонов накренился, открывая взгляду невидимое прежде поперечное сечение, шокирующий вид. Как когда копнешь землю и впервые замечаешь мерзкие белесые корни, похожие на червей.
Рита вдруг остро почувствовала удаленность Фокскота от остального мира: ощетинившийся лес, пустая дорога, кричи – никто не услышит. Вот только она-то услышала, верно? Значит, нужно было проявить мужество.
Рита постучала в дверь спальни Джинни – один раз, потом второй, а потом, когда ей не ответили, тихо спросила:
– Джинни, у вас все в порядке?
Тишина. Ее мысли устремились в жутком направлении: Джинни мертвая лежит на половике; Джинни выбросили из окна, она валяется в зарослях гортензий, как тряпичная кукла. Рита уже начала поворачивать ручку двери, готовая войти, когда из комнаты донесся бодрый голос Джинни:
– Я в порядке! Возвращайтесь в кровать.
Она ушла, сгорая от стыда и думая, что, возможно, приняла страсть за ссору. В конце концов, откуда ей знать, как выглядит страсть? Но утром Джинни спустилась к завтраку одна в очках с черепаховой оправой, которые все равно не скрыли отметину у нее на скуле.
Она не болтала, не ворковала с малышкой. Только без энтузиазма макала гренки в яйцо всмятку, пока оно не превратилось в месиво из скорлупы и растекшегося желтка, и почему-то Рите показалось, что это прекрасный символ для истории, в которой смешались секс, жестокость и младенцы. После ей стало противно смотреть на яйца. Подъезжая к Фокскоту, Рита сомневается, что вообще когда-нибудь сможет их есть.
