Тедди выпучивает глаза, бросает малышку на диван, как надоевшую игрушку, и садится на колени возле стеклянного ящичка – отмытый после пожара, он снова сверкает, только на петлях осталось немного сажи. Тедди заглядывает внутрь, широко раскрыв глаза и улыбаясь. Малышка издает радостный булькающий звук.
– Играешь в кукольный домик, Тедди? – Мы вздрагиваем, услышав голос Дона. Тот стоит в дверях и выглядит так, будто пробежал десять миль. Волосы торчат в разные стороны, на скулах красные пятна румянца.
Леснушка дергает ножками на диване. Тедди отползает от террариума, делая вид, что ему не интересно.
– Я ждал тебя. Чтобы пойти стрелять. Как настоящий мальчик.
Дон подходит к столику с напитками, наливает себе виски и выпивает залпом.
– Так-то лучше.
Над головой слышится шум – мама открыла краны в ванной. Тедди вскакивает с места:
– Я пойду собираться. Длинные штаны надевать?
Дон салютует ему бокалом:
– Ты быстро учишься.
Я закрываю дверь, чтобы Тедди ничего не услышал, и поворачиваюсь к Дону, скрестив руки на груди.
– Ты хочешь, чтобы мама от нас ушла! Тедди мне все рассказал.
– Ты, Гера, настоящая бунтарка. – Он даже ничего не отрицает.
– Ты не имеешь права указывать ей, что делать!
– Поверь, никто не указывает твоей матери, что делать. Кроме этого деспота, твоего отца.
– У нас было все хорошо, пока ты не приехал. – Мой голос дрожит. – У нас и у малышки.
Дон раздраженно косится на диван – Леснушка хнычет и царапает себя по щекам. Он снова переводит взгляд на меня, и его глаза опасно поблескивают, голубые, как стеклянные шарики Тедди, и такие же жесткие.
– Если у вас все было так хорошо, почему ты соврала матери, Гера? Зачем прятала от нее вещи? Не хочешь рассказать, что ты сделала с моим письмом?
Мой рот открывается и закрывается. Значит, мама все же не спала в ту ночь, когда я сидела у ее кровати в сумраке и шепотом делилась сокровенным. Мир накреняется. Она, наверное, меня ненавидит. Дон подходит ближе:
– И чем же ты, сплошное разочарование, а не дочь, могла осчастливить свою мать, Гера? Расскажи мне. – Он заносит руку.
Я понимаю, что он ударит меня, как ударил маму, но отказываюсь отступать. Я сжимаю руки в кулаки, скалю зубы и рычу, готовая дать отпор. Но, к моему изумлению, вместо удара Дон поглаживает меня по щеке, и это намного хуже.
– Гера, я поделюсь с тобой секретом. – Он смахивает с моего лица отросшую челку. – Твоя мама сама предложила побег. Не я.
Я пинаю его – будто срабатывает рефлекс. Попадаю в голень. Потом еще раз, между ног, по яйцам. Дон ревет, схватившись за пах.
– Ах ты, маленькая жирная…
Он прет на меня, раскинув руки, словно пытается поймать курицу во дворе, но я прячусь за креслом. Дон снова кидается ко мне. Я перепрыгиваю за другое кресло. Он большой, медленный и неуклюжий.
– А еще называешь себя охотником! – дразню я.
Малышка на диване издает булькающий звук, как будто она тоже смеется.
Все происходит как в замедленной съемке. Только что Дон пытался отдышаться, уперев руки в колени, а в следующую секунду уже изо всех сил обрушивает правую ногу на беззащитную цель, а я ничего не слышу, кроме собственного крика:
– Нет!
– МНЕ БЫ ОЧЕНЬ хотелось знать, что случилось дальше, вот и все, – сонно произносит Энни, как будто мы не можем решить, стоит ли посмотреть еще одну серию на «Нетфликсе». – Ну, кто все-таки погиб в лесу в тот день. И почему.
– Мне тоже. – Я зеваю. Челюсть щелкает.
Шоссе несется мимо. У меня устали глаза, огни начинают размазываться. Ужасно хочется затуманить себе мозг огромным бокалом прохладного белого вина. Лондон уже сверкает в отдалении. Мы почти дома.
– Но, пожалуй, все это было очень давно. – Она отрешенно вздыхает.
– Очень, – твердо говорю я.
Не хочу, чтобы лесные тайны проросли в беременном теле Энни, как микроскопические споры грибов. Я хочу напитать ее хорошими, радостными мыслями. Поэтому не признаюсь, что какая-то часть меня осталась среди сырых мощеных улочек Хоксвелла и что прошлое не кажется мне таким уж далеким. И что я до сих пор чувствую смутный запах леса, стоит мне пошевелиться, будто он запутался в моих локонах, проник в кожу. Прелые листья. Почва. Смола. Или просто та самая смелая девочка, которая любила карабкаться по деревьям, до сих пор живет во мне, сколько бы я ни старалась задушить ее стразами, комбинезонами и ярко-красной помадой. Сбежала от леса в закулисье модных показов – куда уж дальше, думаю я с улыбкой.
– Ты еще вернешься туда, мам? – неожиданно спрашивает Энни. – В лес?
Прямой вопрос застает меня врасплох.
– Ну, запись для бабушки мы уже сделали, – говорю я, уходя от ответа. Я знаю, что еще вернусь. Я должна. Но только одна.
Я не могу выбросить из головы эту старушку. Мардж. С ней что-то не то. «Она просто копия…» – сказала старушка про Энни, и эта мысль пугает меня намного сильнее, чем труп, обнаруженный в лесу сорок с лишним лет назад.
