Наморщенный лоб. Искусанная нижняя губа. Металлический лязг клавиш печатной машинки. Я выросла в этой атмосфере. Эди часто была ужасно занята. Она спрашивала у нас с Тедди про домашние задания, но ответы пропускала мимо ушей, погруженная в мысли о статьях, над которыми работала. «За меня все сделал кролик», – сказала однажды я, чтобы ее проверить. А Эди рассеянно ответила: «Молодец, милая» – и отбила новую строку. Но, сдав статью, она всегда тащила нас на второй этаж автобуса и везла есть мороженое с сиропами в Гайд-парке или обедать на Пикадилли. Мы обожали такие дни. Но я уже больше двадцати лет не ела мороженого. Лет пять не ездила на автобусе. И на метро. Город с каждым днем все опаснее. Штаммы гриппа все заразнее. Мне все сложнее скрывать панические атаки, которые начались у меня после смерти мужа, – вместе с ним исчезла стена, защищавшая меня от прошлого. Без него я будто осталась без кожи, без скорлупы, начала бояться каждого тычка и чиха. А с тех пор, как разыгралась очередная семейная драма – Господи, когда же это закончится? – я снова чувствую нарастающую панику и боюсь свихнуться, как моя мать.
– Ну, не совсем дедлайн. Но я ужасно занята. – У Эди пугающе самодовольный вид. Она ждет, что я заинтересуюсь причинами ее занятости.
– Чем? – спрашиваю я, покорно подыгрывая.
Ее губы складываются в улыбку.
– Я завела профиль в соцсетях.
– Господи. О чем ты там пишешь?
– О своем журналистском прошлом. О феминизме. О моде. Я планирую превратить себя в национальное достояние. – Она ухмыляется, гремя крупными браслетами из эпоксидной смолы, нанизанными на запястье. – А почему бы и нет, черт возьми?
Я стою и смотрю на нее – на мою постаревшую, крошечную тетю с блестящими глазами. На фоне обоев от «Colefax & Fowler» с растительным орнаментом она похожа на диковинную птицу.
– Я выбью эту фразу на твоем надгробном камне. «Здесь покоится Эди Харрингтон, которая смотрела на мир с вопросом: „А почему бы и нет, черт возьми?“».
Она хихикает:
– Сомневаюсь. Ведь я переживу тебя благодаря тому, что перешла на вейп с арбузным сорбетом. А теперь, если не возражаешь… – Она проскальзывает мимо меня, оставляя за собой шлейф цитрусового мужского парфюма, который носит уже много лет.
Я чувствую прилив нежности и тоски, как бывает всякий раз, когда она уходит, и мне хочется обнять ее, но я никогда не поддаюсь этому желанию. Большинство из тех, кого я обнимала в своей жизни, либо умерли, либо исчезли. Но мы с Эди понимаем друг друга, и этого достаточно. Она знает, что спасла мне жизнь.
Лейкемия постучалась в наши двери безо всякого предупреждения. Мама умерла через две недели после постановки диагноза – четыре месяца спустя после возвращения из лечебницы. Молодая скучающая няня, пришедшая на место Риты, собрала вещички и сбежала, заявив, что работа для нее слишком трудная. Папа пытался заменить нам маму, но он даже яйца не умел сварить, и у него были дела за границей. Тогда Эди съехала со своей съемной квартиры, уволилась с заграничной работы и переехала к нам, чтобы взять на себя заботу о нас. Никто не мог в это поверить и не рассчитывал на успех этой затеи. Она тоже не умела варить яйца, зато знала, куда можно сходить поужинать. В Лондоне она устроилась на работу в журнал, и в наш дом устремились писатели, художники и просто знакомые, которым нужно было где-то переночевать. Для меня это стало откровением. Условности и заботы, управлявшие жизнью моих родителей, никак не касались Эди. Она так и не вышла замуж. Вместо этого у нее была работа и миллион друзей. И мы. Она была первым и единственным человеком в моей жизни, который сказал: «Не волнуйся о том, что подумают другие люди, будь такой, какой хочешь быть. А почему бы и нет, черт возьми?» Я так и поступила. Я создала себя заново. Спустя годы я даже отнесла мамину фотографию пластическому хирургу и спросила: «Можете сделать мне нос как у нее?» Я все равно совершенно на нее не похожа.
Когда ее выпустили из лечебницы, она тоже мало походила на прежнюю себя. Мама очень сильно исхудала, темные волосы поседели и начали выпадать клоками. Но она была очень рада вернуться домой – к тому моменту мы перебрались в дом в Блумсбери, поменьше и поскромнее, подальше от сплетников Примроуз-Хилл. Они с папой спали в отдельных комнатах, соединенных дверью. Думаю, папа надеялся, что однажды эта дверь окажется открыта. (Этого так и не произошло.) Как ни странно, в том доме мы сблизились как никогда. Все было хрупким и тихим, но исполненным надежды, как после окончания хирургической операции.
