Сержант раскатал толстый войлок, и оказалось, что это что–то вроде поддевки под доспех, напоминает фуфайку крестьян из Норгенгорда, дополнительно, подбитую изнутри шкурой. Я надел это одеяние на себя, ничего так, удобно и мягко. Потом сержант снял с болвана доспех, и через голову напялил на меня. Вот тут я и просел, ибо эта железная скорлупа весила не меньше двадцати пяти килограмм.
«Ого! Как же это на себе таскать весь день? Тяжко будет».
Лука понял, про что я подумал, и пробурчал:
— Нормально будет, или сдохнете, или окрепнете. Всегда так было и будет.
Спорить не стал и, сторговавшись на четырнадцать комплектов тренировочных доспехов с доставкой к границам Старой Гавани, мы направились в другой магазин, где, как утверждал Лука, самые лучшие учебные мечи. Хм! Когда мы зашли в лавку неподалеку, то я был в недоумении. Как могут быть учебные мечи лучше или хуже? Ведь по сути это обычные палки, несколько более тяжелые, чем настоящее оружие. И таких мечей было закуплено с запасом, двадцать штук, после чего мы вернулись в наш район.
Так прошел день, в суете, беготне, и подготовке к нашим будущим тренировкам. Кривого Руга на месте не было, отбыл по своим делам, и когда я подошел к Дори Крабу с вопросом, куда определить на постой наших наставников, он выделил три отдельных комнаты на втором этаже. Кстати, и нам троим одну большую на всех. Мы и раньше здесь останавливались, но от случая к случаю, а теперь придется каждую ночь в таверне проводить. Вот и думай, то ли мы под охраной, то ли под надзором.
Ночью, перед тем как заснуть, мы сделали то, что не успевали сделать раньше. Разобрали вещи, добытые в доме незабвенной мадам Эры. Три больших узла и в каждом богатство для любого босяка. Одного только золота в разных монетах сотни на две в фергонских империалах. А ведь имелись еще и драгоценности, в которых мы ничегошеньки не понимали. Потом, это все потом. Потому что в первую очередь нас интересовал вопрос с нашими родителями. Кто они, давшие нам жизнь и погибшие ради нас?
Большой сверток с документами развернули, словно великую ценность, бережно и осторожно. Бумаги были скатаны в рулон и пронумерованы от цифры один до цифры девятьсот семьдесят четыре. И на каждом листе сопроводительная записка на одного ребенка, которого после падения Ориссы привезли в Штангорд.
При свете свечи мы перебирали одну бумагу за другой. Кто такой Камень, сын Зорко? Не помню такого, хотя вот, пометка рукой мадам Эры, что мальчишка не пережил первых холодов. Понятно, и не могли мы его знать. Имена, имена, огромный пласт тех, кто уже умер. Кого–то мы помнили отчетливо, кого–то смутно, а некоторых так и не отложили в памяти, как Камня.
— Вот, нашел, — дрожащими руками Звенислав выхватил лист под номером пятьсот один.
— Читай, — произнес Курбат. — Наши позже посмотрим.
— Сопроводительная записка, — зашевелил губами Звенислав, — на Звенислава сына Прозора. Мальчик. Возраст пять лет. Отец — Прозор сын Мстивоя, клан Иби. Рядом пометка: Иби — Ирбис. Мать — Русна, дочь Бравлина и Родославы, клан Бури. Рядом пометка: Бури — Волк. Особая примета — на правом плече татуировка — снежный барс в обрамлении травяного узора.
— Все? — спросил я Звенислава, когда он замолчал.
— Да, — мой дружок сидел, прижав к груди колени, и носом уткнувшись в них.
Потом нашли записку на Курбата, но читать вслух уже не стали, так же как и мою. Хотя позже я просмотрел, что написано у горбуна, а он взглянул на мою. Стандартная отписка на каждого ребенка, но и она о многом нам рассказала. Например, что Курбат сын Буривоя и Дары, из клана Арслана, то есть Льва. А про меня было написано, что Пламен сын Огнеяра и Мары, из клана Бури, то есть Волка, по двум ветвям, и непонятная приписка, сделанная еще до мадам Эры — шад–ядачи, присмотреть особо.
Да уж, по душе эта коротенькая, ничего для наших воспитателей не значившая записка, ударила сильно. Все внутри сжалось от непомерной тоски, хотелось рвануться куда–то вдаль и сделать что–то. А потом, как нам показалось, нашу комнату наполнил теплый воздух, нагретый солнечными лучами и напоенный одуряющими ароматами степных трав. Мы никогда не знали, что такое степь, да и за город выбирались всего пару раз. Однако Курбат расширил ноздри и, втягивая в себя запах нашей далекой и забытой родины, прошептал:
— Чуете, запах полыни, чуть горчит?
Действительно, такой запах присутствовал и, вслушиваясь в себя, я узнавал ароматы других трав, про которые никогда ранее не слышал. Позже запах рассеялся, а мы еще какое–то время постояв без движения, легли спать. Завтра утром должна была открыться новая страница нашей жизни.
