Ну, не генерал, генеральский сын. Поженились – двадцати лет не было. Выпорхнула птичка из отцовского дома, в город, в хоромы. Старики только счастья кровинушке желали, внучатам завсегда гостинцы слали. Сыновей обоих без времени похоронили, невестки с детьми жили тут же – дом был построен на три квартиры.
Лето восемьдесят пятого выдалось хлопотным. Мы окончили школу и прошли вступительные испытания, мама разошлась с отцом и вышла замуж, умер дед. Отдав нам с Колей свое гнездышко на Удельной, мама с Севой поселились у бабушки в Мурине, после похорон ей было нелегко.
Раньше у Севы все было: яхта, дача, машина с водителем и шикарная квартира. Теперь ничего не осталось, его выставили из дома с одним тощим портфелем со сменой белья: влюбленным и в шалаше рай. Из партии тоже поперли, его бывшая жена и дочь бегали по парткомам и комитетам с жалобами. «У меня украли папу!» – писала дочурка во все инстанции, забыв, что ей уже тридцать четыре. У Севы, добрейшего интеллигентного человека, не выдержало сердце, второй инфаркт за два года.
В феврале я рассталась с Колей, мне ничего не оставалось, как переехать к ним в дом. Деревенская жизнь меня совсем не пугала. На колонку за водой мы и в детстве ходили, когда приезжали в Мурино в гости, дрова и печка были на Севе, а скотины со смертью деда почти не осталось.
В мае, в один из дней, когда я после занятий приехала к маме на работу (она работала буфетчицей в кафе-мороженое), к ней забежала подруга поболтать. Покупателей было не много, мама попросила постоять за прилавком. Мы часто подменяли ее, варить кофе и взвешивать ровные сливочные шарики научились давно.
Покупатель, молодой человек лет тридцати, дождавшись, когда очередь иссякнет, устало облокотился на стойку, внимательно оглядел меня и неожиданно спросил:
– Ты где живешь?
Миша жил в Купчине, в одной из комнат шел ремонт. Каждый день приходил мастер укладывать штучный паркет. Я часто бывала одна и, чтобы себя занять, помогала – парень любил свое дело и делился со мной секретами. Этот настоящий дубовый паркет остался в моей памяти единственным светлым воспоминанием того лета. В остальном моя жизнь превратилась в дурной сон. Все началось с обычной ангины и пошло все хуже и хуже. В этот раз уши не болели, да и горло не так чтобы саднило, но через неделю я поняла, что нужно вызывать скорую, – рот опять не открывался. Я написала Мише на листочке: «Вызови врача 03». – Горло болит уже неделю, а сейчас она не может говорить и просит помощи. Вы в таких случаях приезжаете? – спросил он диспетчера. Если это шутка, то она ему не нравилась. Высокий желтый реанимобиль был у нашей парадной через пять минут. Меня отвезли в больницу и той же ночью вскрыли абсцесс. Утром, когда я так наделась услышать ободряющее «ну чудно, теперь идем на поправку», мне снова подставили ко рту железную кювету и произвели ревизию места вскрытия – так называют разведение краев раны для последующего выскабливания. Боль была такая, что мне ее сравнить не с чем, разве что с лечением пульпита в зубном кабинете пионерлагеря «Восход». Через неделю меня выписали. Доктор осмотрел горло, набросал несколько строк в справке и отправил домой: – Ну вот, теперь все позади. Холодного не пей. Через день рот опять не открывался. Я вызвала такси и поехала в больницу. Поднялась в палату, моя койка оказалась занятой. Я постучалась в ординаторскую.