Изможденная болезнью, я не могла сопротивляться насилию. Мне было восемнадцать лет, но не было дома, куда я могла убежать. У меня была семья, но не было никого, с кем можно поделиться. Не попался на пути человек, который бы сказал: беги, дуреха, у тебя вся жизнь впереди! Казалось, я извлечена из жизни. Накрывало ощущением ненужности и обреченности. Наверное, так же чувствует себя дачный домик в конце сезона, когда съезжают постояльцы – лето кончилось, впереди только лютое вечное забвение.
Однажды Миша привел Катю, подцепил где-то на улице. Не больше четырнадцати, в косичках бантики.
– Познакомься, это моя сестра, – сказал он ей. Он всем так говорил. Мне было легче думать, что он хотя бы обманывает не меня.
Как обычно, я закрылась в кухне, поставила чайник. Через некоторое время Миша проводил школьницу и открыл дверь. Облокотившись на косяк, долго и пристально смотрел на меня, испепеляя молчанием.
– Старуха! – наконец процедил он сквозь зубы, не дождавшись реакции.
Я не видела никакого выхода.
Осенью началась учеба. Квартира, где меняли паркет, оказалась съемной – пришлось съезжать. Я переехала в Мурино, в маленькую комнатку к бабушке. Миша, наверное, снял другое жилье, иногда приезжал ненадолго, иногда пропадал на несколько недель. Я вернулась в семью, но при этом была абсолютно одинока. Замкнулась в себе, не ждала сочувствия или помощи извне, искала способ вернуть внутренние силы.
Неожиданно меня осенило – я могу родить ребенка! Своего, родного, единственного. Ради него жить. Мой близкий друг, любимый маленький сын. Это казалось так просто и чудесно, как навестить свой домик снежной зимой – откопать дверь, затопить печку и пить горячий чай с пряниками.
На Новый год Миша приехал. Куранты, оливье, снежки с соседями.
– В этом году у нас будет ребенок.
Миша отвернулся, не сказав ни слова.
Три дня он делал вид, что меня нет. Проходил мимо не глядя, вопросов не слышал. Я с удивлением заметила, что меня это уже не ломает, не трогает.
– Если с этим ребенком будет кому сидеть, – начал монолог Миша утром четвертого января, – если этому ребенку будет где жить, если этому ребенку будет на что жить… рожай!
Даже если бы он вообще не сказал ни слова, это ровным счетом ничего бы не изменило.
Мама кричала. Страшные слова, которые нельзя произносить. Обещала стерилизовать и проклинала «отродье». Сева гладил ее по плечу: «Верочка, Верочка» – и выходил курить на крыльцо.
Миша, обдумав новость, предпринял еще один шаг к решению квартирного вопроса. Он не мог простить первый обман – на вопрос «Где живешь?» я наивно ответила: «Дома». Сказала бы: «В общежитии», прошел бы мимо. Жилплощадь вроде и есть, но по факту нет. Возможно, будущий малыш и пригодится.
Он купил букет цветов и явился в нашу трешку на Омской. Отец открыл дверь, на лестнице стоял Миша с широкой улыбкой и распахнутыми объятиями:
– Здравствуй, папа!
Папаша, правда, восторга не разделил и спустил его с лестницы. Миша вылетел из подъезда, отряхнулся, приосанился, поднял подбородок и, скосив на меня взгляд, цокнул языком: прощай!
Он приехал из маленького города Демидова, что в Смоленской области. Приезжие должны были иметь прописку, ему удалось за деньги оформить временную у дальних родственников в пригороде Ленинграда, но это доставляло неудобство. Решить квартирный вопрос было идеей фикс, можно и жениться. Беда – девки попадались сплошь лимитчицы. Нашел одну, которая живет «дома», и такой облом.
Миша испарился, но хорошее дело он все же сделал – отец, увидев замаячившие на горизонте пеленки, надумал меняться. Если до этого он препятствовал любой попытке раздела жилья, считая, что ему и так хорошо одному в трехкомнатной квартире, то тут он сам нашел варианты и очень быстро оформил размен.
Ему досталась однокомнатная квартира на Петроградской, мы с сестрой и мамой получили две комнаты в коммуналке на окраине города, общей площадью 23 квадратных метра.
Невероятным образом моя жизнь изменилась, появился свой дом, куда вернулась я настоящая. Несмотря на давление и отсутствие поддержки родных (кроме сестры, которая держала нейтралитет, против рождения ребенка были все), я чувствовала силы, предвкушала счастье и лелеяла новую любовь.
Мартовское солнце обжигало сугробы. Веселые, со связкой рулонов обоев, мы с сестрой перепрыгивали через ручейки, струящиеся по черной влажной земле, когда нас остановил чужой окрик:
– Эля!