Найти желающего на такой обмен было редкой удачей, мы кинулись просить отца продать нам участок в кредит. То ли под крымским пеклом болото Лейпясуо казалось оазисом, то ли мы не выглядели надежными заемщиками, отец отказал. Я подумала, что бабушка Клава сможет его уговорить, ведь такой выгодный обмен, и у нас будет наконец свое жилье.
«Етит твою мать, в двадцать пять лет она хочет отдельную квартиру!» – Я не могла поверить, что слышу это от генеральши. Дядя Петя из дальней комнаты гоготнул – ну и аферистки!
Выгодный обмен на Петергоф накрылся медным тазом, мы стали искать другие варианты.
У Саши бабушек уже не было, но имелась одинокая сестра бабки по матери, тетя Тоня. Ее маленькая комнатка в Купчине – это уже кое-что, у старушки не было детей, поэтому она безропотно согласилась переехать к племяннице в кооперативную квартиру на Охте (Саша еще до свадьбы съехал от матери ко мне).
Не могу вспомнить, по каким причинам, но в то время совершить такой обмен (тетя Тоня переезжает в двухкомнатную квартиру к племяннице, а сын племянницы едет в ее десятиметровую комнату в коммуналке) можно было только между родственниками, даже имелось специальное название – родственный обмен. Требовались доказательства родства, поэтому сразу после свадьбы мы поехали в страшную дыру – деревню Васильки Тверской области, разыскивать в церковных архивах метрику. Мы вышли из поезда в Красном Селе. За нами обещали прислать трактор, но приехал грузовик. Он должен был заправиться провизией для васильковской лавки и заодно подхватить городских приезжих. Эти семь часов в кузове я не забуду никогда: лихие кочки и ухабы ничто по сравнению с унылым ожиданием водителя, который останавливался в каждом селе, где проживали родственники или просто приятели, и всякий раз просил подкинуть ему из кузова новую бутылочку. Мы с тоской смотрели на стремительно пустеющий ящик водки и подсчитывали оставшиеся по дороге до Васильков населенные пункты.
К счастью, несмотря на пожар и войну, спаливших две трети церковно-приходских книг, наши сестрички в реестре нашлись, родственный обмен состоялся, и мы впервые пошли смотреть купчинские владения.
Дверь открыл небритый дядька в засаленной майке.
– Здравствуйте, мы ваши новые соседи! – мы старались с первых секунд произвести благоприятное впечатление.
Увы, получилось неважно, потому что следом за немедленными матюгами в адрес кроткой старушки в руках соседа сверкнул нож.
– Серега парень неплохой, все водка проклятая. После тюрьмы как вышел, так совесть совсем потерял, мать поколачивает. Я даже Люсе позвонить не могу, телефон в свою комнату поставил. – Тетя Тоня сидела на кровати, поджав худенькие ножки, и теребила в руках кусок одеяла. В комнате, несмотря на настежь открытое окно, висел едкий запах.
В те времена многие в карманах носили газовые баллончики. Мне такой Саша привез из Германии – на улице запросто можно было лишиться не только сумочки, но и жизни, страну лихорадило от роста преступности.
Все случилось на лестничной площадке. Тетя Тоня жила в обычном девятиэтажном «корабле», там площадки что пятачок, не развернуться. Когда дядька с ножом показался в дверном проеме, муж стоял перед ним, я сзади. Гладкий баллончик, как ждал в кармане, скользнул мне в ладонь – я выпустила струю газа мужику прямо в лицо через Сашкино плечо.
Это было похоже на взрыв. Мужик с диким воплем согнулся, мы оттолкнули его и ринулись в комнату открывать окно. Было трудно дышать, щипало в глазах. Закрывшись на замок, мы оказались в ловушке. Мужик за дверью не стихал, орал то на мать, которая пыталась ему помочь, то на нас:
– Убью, гады, убью! Дура гребаная, куда льешь, на глаза, на глаза! Сука, не вижу ничего… Убью, падлы, Антонина, а-а-а, тебе не жить!
Нам оставалось только ждать. Минут через двадцать приехала скорая и следом милиция.
– Петров, ты опять? – спросил участковый. – Только же освободился.
– Не я, начальник, не я! У себя дома, дверь не успел открыть, газом падлы вырубили, убью, суки, я ни при чем! – завопил пострадавший.