Шифоньер – шкаф для одежды. Чем отличается шифоньер от шкафа? Шкаф может быть книжным, аптекарским или посудным – каким угодно, а в шифоньере хранится только белье и одежда. Французское chiffonnier переводится как «шкаф для тряпок». До XV века одежду хранили в сундуках, пока кто-то не придумал поставить сундук на бок – эта гениальная идея подарила человечеству распашной шкаф.
Несмотря на то что в нашей семье продавцы приравнивались к торгашам, махинаторам и прочим евреям (видимо, из-за громкого дела Фельдмана и Фишмана), мама прилавка не стеснялась и даже гордилась. Она всегда заявляла, что профессию свою любит, потому что работает среди людей. Особенно ей льстил факт собственной биографии – двадцать лет на одном месте. (Страшное слово ОБХСС мы слышали с детства. Работники торговли всех рангов, от низших до высших, боялись отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности как огня. Сколько их было за двадцать лет в мамином кафе, директоров и сменщиц, отправленных за решетку? Не сосчитать.)
Ждановский шкаф – легендарный трехстворчатый шифоньер производства ленинградской судоверфи им. Жданова. Средняя дверка гардероба была украшена зеркалом. Практически в каждой семье имелся такой шкаф, в белье на глубоких полках советские люди прятали деньги.
Покупатели отвечали взаимностью. Поход в кафе-мороженое для семьи был праздником, жители из соседних домов становились постоянными покупателями. Вчерашний сорванец, который прибегал с подаренным полтинником за шариком пломбира, сегодня угощал девушку кофе глясе, а завтра приводил детей.
Таким выросшим на глазах мамы был Толик. Когда-то его баловали мороженым старенькие родители (поздний ребенок), теперь он заходил пропустить рюмочку после работы. Сначала умер отец, потом заболела мать. Когда ее не стало, Толик запил по-черному. С завода погнали, оставшиеся после родителей предметы быта, которые можно было продать, быстро иссякли. В 28-метровой комнате остались деревянные кровать и круглый стол. Ждановский шифоньер с разбитым зеркалом подчеркивал диссонанс между огромным помещением и сиротской обстановкой.
Вторую комнату в квартире занимала строгая женщина-судья. Она не раз угрожала соседу выселением, такой исход ей был выгоден, как ни крути. Толик сбега́л в «мороженицу» и делился горем с буфетчицей. Мама его жалела, одалживала деньги, милицию не вызывала, когда он засыпал в углу, пугая детей, и однажды придумала, как ему помочь.
Толик согласился ехать в Купчино не глядя. Разве бывает что-нибудь хуже судьи под боком? Обмен был выгоден для всех сторон – наша неликвидная комната превратилась в хоромы (десять метров в «корабле» обменяли на двадцать восемь метров в сталинке!), Толик спас свою жизнь и разбогател на пятьсот долларов. По старой памяти он заглянул как-то к маме в «мороженицу», рассказывал, что с новым соседом они ладят, но пожаловался, что Серега Петров ведет себя развязно и иногда спит на его диване после совместной попойки.
Я к этому времени нашла обмен для нашей коммуналки на Энгельса – за трехкомнатную квартиру давали две однокомнатные. Это была большая удача, потому что однушки были в цене (любые, главное, что это уже ОТДЕЛЬНАЯ квартира), а трешек хоть отбавляй. Мы взяли хрущевку на Таллинской, соседи переехали на юго-запад. Они не могли поверить своему счастью. Когда мы созванивались узнать, как дела или поздравить с праздником, Антонина Александровна непременно плакала. Потом Николая Ивановича сбила машина с федеральным номером (это случилось в парке, он ежедневно выходил на велопрогулку, чтобы поддерживать здоровье), и старики совсем сдали.
Судья, расставшись с мечтой завладеть комнатой Толика даром, предложила нам за нее однокомнатную квартиру своих родителей. Мы ее передали маминым соседям – обмен получился вовсе не равноценным (у них была комната одиннадцать метров, и они еще имели наглость снять с себя расходы по переезду), но в результате этих комбинаций мы наконец вырвались из коммунальных зависимостей и решили квартирный вопрос.
Мама с Севой переехали в однокомнатную квартиру на Таллинскую, мы с сестрой – в двухкомнатную на Полярников.
Мы сразу же побелили потолки, переклеили обои и накрыли стол – в двадцать шесть лет у нас была собственная квартира!