Щелкнул входной замок. Муж на цыпочках шмыгнул в постель. Крестные так расстроились, что решили брать не такси, а водку. Через подворотню свернули в лабаз под вывеской «24» и разлили горькую по бумажным стаканчикам на детской площадке. Потом еще одну. Только сейчас разошлись. Он думал, я сплю.
Пришлось признать, что третий ребенок – это на одного больше, чем я могу себе позволить.
Ника родила раньше срока. Ее сын пожил два часа и умер – увеличивать нашу семью не было смысла.
У нас была отдельная квартира в хорошем доме, а Фред попросил сводить его в гости – жениху было интересно посмотреть, как живет обычная русская семья. Немец приехал на несколько дней, знакомиться, Ульяна уже не знала, куда его водить (да и вообще чем занять – сразу же не отправишь обратно).
Мы накрыли стол, они пришли с бутылкой водки. Фред хрустнул крышкой, разлил по стопкам. Я крепкое не пью, но обычаи русского гостеприимства знаю. Холодной водки в стопке ровно на глоток, который приносит пьющему глубокое удовлетворение – согревает, снимает стресс и разжигает аппетит. Под первую рюмочку были приготовлены канапе с ветчиной, лимоном и оливками, на столе сверкала припорошенная луком жирная селедочка и радовали глаз бутерброды с красной икрой и сливочным маслом.
Опрокинув первую, они переглянулись. Фред выглядел озадаченным. В бутылке, которую он купил в лавочке около гостиницы, оказалась водопроводная вода. Мы испытали глубочайший стыд за нацию.
Вечер удалось спасти (ларьков шаговой доступности в те времена уже развелось достаточно). Немцу так понравилось русское застолье, что мы даже собрались на следующий день повторить.
Слово «подворотня» несет негативный оттенок, может, оттого, что тут полутьма, стойкое амбре и даже днем небезопасно. Исторически в подворотнях собирались маргинальные личности и художники, первые – за особой атмосферой, вторые – за таинственной перспективой. Петербуржцы называют подворотни, даже самые занюханные, арками.
Череда женихов, прошедшая через кухню на Полярников, оборвалась на Дирке – Ульяна вышла замуж за кругленького джентльмена из Брюсселя, коллекционера спортивных машин. Я навещала их в девяносто девятом. Его мамаша сказала мне: «Милочка, вам следует подтянуть свой английский», а Ульяна таскала меня по деревне и каждому встречному сообщала, что подруга в круизе и заехала в гости, пока судно стоит в Зеебрюгге, – «Пусть знают!» Потом она бросила Дирка (он сам еще ребенок) и вышла замуж за Оливера. Мы виделись в две тысячи седьмом в Антверпене, я ела мороженое, она курила, и мне показалось, что это наша последняя встреча. Я до сих пор надеюсь, что это не так.
– Эля, беда! Петю увезли в больницу, я места себе не нахожу! – Баба Клава кричала в трубку. – Мать свою попроси икры черной достать, для крови. Купи масла, рыбки, ну ты знаешь, самого вкусного, он же голодный!
Теперь, как Маши не стало, жизнь протекала размеренно, без потрясений. Бабушка уже не ходила в филармонию, дни были похожи один на другой: сын возвращался с работы ровно в шесть, они вместе ужинали, потом расходились по комнатам – он за дедовым большим столом зарывался в чертежи и справочники, она смотрела какой-нибудь фильм.
К сорока шести годам Петя так никого и не завел. Сначала растил Машу (
В девяносто третьем продовольственные талоны канули в прошлое, так как в девяносто втором «отпустили цены» (эксперимент «шоковая терапия» вызвал оглушительное цунами цен – за год рост составил 2600 %).
Я купила гостинцев и отвезла в больницу, на обратной дороге мы с Никитой заехали к бабушке. Поболтали о том о сем, выпили чаю, и уже в дверях баба Клава спросила:
– Сколько я тебе должна?
– Бабуль, я потратила десять тысяч, давай пополам. – От неловкости у меня, кажется, засох язык. С одной стороны, деньги огромные, с другой – у меня их тоже не вагон, а дядя Петя за всю жизнь не подарил мне ни одной открытки.
Бабушка ахнула:
– Да что ж такого можно купить на пять тысяч?! Вся в мать, торгашка! Какая наглость, купила на рупь – ей два подавай!
Я потянула Никиту к выходу. Пока ждали лифт, бабушка достала пятерку: на!
– Я не возьму! – мы побежали по ступенькам вниз. Лифт с распашными деревянными дверками медленно полз внутри сетчатой клетки.
На втором этаже я остановилась ослабить ворот пальто и хватилась платка, оставленного впопыхах наверху. Возвращаться не хотелось.
– Поднимись, пожалуйста, скажи бабушке, что я забыла шарф, – попросила я сына.
Никите уже было шесть, и он мог выполнять поручения. Вместе с шарфом он принес розовую купюру.