– Зачем ты взял? Отнеси обратно, скажи, мама не возьмет, – я уже почти успокоилась.
Через неделю все улеглось, и я смогла рассказать эту историю Нике.
– Как? Баба Клава сказала, что она с тобой рассчиталась. Возмущалась, конечно, но все отдала, – удивилась Ника.
Когда Никита вернулся второй раз, Клава деньги брать отказалась: «Иди, и скажи матери, чтоб голову не морочила!» Сын решил, раз никому не нужна пятерка, можно забрать себе.
Клаву, успевшую крикнуть: «Весь в мать!», хватил удар.
Мне было больно ее видеть. Сначала в больнице, чуть я зашла, она вспомнила, что мой сын украл деньги и его дорожка предопределена. Я было подумала, что ее мозг, к счастью, в порядке, как она спохватилась о платье в горошек, которое нужно погладить. Потом она бегала в поле с ромашками (похоже, до войны), и я ушла, чтобы ее не расстраивать.
Когда Клаву выпихнули из больницы («Бабушка ваша долго проживет, у нее крепкое сердце»), Пете пришлось уволиться. Иногда в доме было тихо, тогда он уходил в свои чертежи, иногда мать кричала, чтобы открыли форточку, потому что душно, и нужно хорошенько посмотреть, закрыто ли окно, а то сильно сквозит.
Летом позвонили сестры: привозите ее к нам в Усово. У Клавы было три брата и восемь сестер, младшие, Таня и Маша, замуж выйти не успели – мать, только они подросли, слегла с инсультом. Прабабка дожила до ста четырех лет, из них двадцать восемь не вставала, а последние десять уже не узнавала дочерей, которые за ней ухаживали. У теток опыт, а лето в родительском доме Клаве пойдет на пользу, Петя хоть отдохнет.
Ника как раз с подругой собиралась ехать в Крым к отцу. Загрузили бабку в машину, по дороге завезли в Усово. Не успели доехать, звонят тетки: забирай обратно, за ночь генеральша извела, пусть дома у себя командует!
Ника искупалась в море и поехала назад. Дяде Пете позвонила уже на подъезде в город: встречайте. Петя вышел не один. Рядом стояла незнакомая женщина.
Бабушка умерла через две недели. Хоронили в закрытом гробу (причина неизвестна). Все были шокированы внезапной смертью, поэтому слов не нашлось. Мы стояли в маленьком помещении без окон с очень низким потолком и смотрели на гроб. Он был убог и обернут красной хлопковой тканью, какой у нас в школе обтягивали столы президиума в актовом зале. По-моему, музыки не было, а может, у меня в ушах звенела пустота.
Позже Ника позвонила дяде Пете, хотела сохранить несколько семейных фотографий на память. Трубку сняла Таня. Какая Таня?
– Таня Якутович, – ответила женщина.
Она отобрала десять фотографий и взяла с Ники расписку. Дядя Петя женился на патронажной медсестре из районной поликлиники. В доме одной из пациенток одинокая женщина пятидесяти лет обрела свое счастье.
Петя сказал, что похоронил ее под кустом розы. Ника съездила посмотреть: кленовый плед, как скатерть, обнимал могилу деда – листья лежали с прошлого года нетронутым плотным покрывалом. Генеральская гранитная стела зияла дырками – как только начался этот бардак, бронзовый барельеф, отлитый Жорой[7], был содран охотниками за цветным металлом. В семидесятые мы ходили сюда с бабушкой каждое воскресенье. Она хотела быть похороненной рядом с дедом.
Я кричала на отца: вы должны поставить ей памятник! Вы, два сына, – единственное, чем она жила, что любила больше всего на свете!
Когда у нас умер хомяк, мы положили его в коробку и похоронили под вишней в дальнем углу сада, сверху положили булыжник с надписью «Яша». Нам было десять. Два взрослых мужика не оставили матери даже таблички. Тайком подкопали под куст, как собаку.
Мы стояли на горе Ай-Петри и орали друг на друга.
– Вы – внучки! Вот и поставьте! – Отец был почти двухметрового роста и давил все, что ниже, когда повышал голос. Рядом с тысячелетним тисом он все равно был мелок. Да и что он мог сделать? Он далеко, ухаживал за бабкой Петя. После похорон Петя спросил: пойдем к нотариусу, разделим долю матери? Отец ответил: мне ничего не нужно.
– Я поставлю. Когда вы умрете. Сейчас ваша очередь. Вы должны, – сказала я.
Через два года хоронили бабушку Паню. У нее был самый красивый гроб – мы привезли болванку домой (соседи в лифте ахнули), я уложила внутри белое плиссе, снаружи обернула шелком кофейного цвета и усыпала черными розами – до крови исколов пальцы, всю ночь вытачивала и собирала лепестки в бутоны. Я наряжала бабушку, всю жизнь носившую простую крестьянскую одежду, в последний путь.
Ника сняла большой зал, в окна светило солнце, слова и музыка, как пузырьки, поднимались вверх.
В Мурине мы поставили памятник, общий с дедом Сашей – они хотели лежать вместе.
Можно было оформить компенсацию за участника ВОВ и на эти деньги поставить памятник бабе Клаве – документы были на фамилию Якутович, так как ими занималась Ника. Петя на аферу не согласился, он честный.
Когда поднимали стелу (это было примерно в десятом, памятник с дырками от барельефа покосился, готовый упасть набок), Ника просила проверить под кустом урну. Работники Богословского кладбища, которых мы наняли на работы, усмехнулись: если что-то и было, давно уж ушло.