– Мы проверили обстоятельства дела. Ваш отец влез в чужую игру, в драку не по силам. Ему два раза сказали, предупредили. Там такие интересы и фамилии, что он должен был бы понимать. Мы пас, это чужая поляна.
Мы сидели за столиком у самой кромки моря. Волны с жадностью заглатывали серую гальку и тут же отступали, выплевывая ее с пеной. Гвалт чаек, надрывный, истошный, пронзал уши – бесстрашные свободные птицы галдят к ненастью. Холодный ветер срывал бумажную скатерть со стола.
– Единственное, чем можем помочь, – уберите адвоката Ходыреву. Бюро Мельникова работает на Петренко, вы не знали? Муж Натальи Александровны – сотрудник ОБХСС, он и собирал компромат на вашего отца, тут даже никакой конспирации не делалось. Вытаскивайте папаню, ему же достаточно?
Мужчины ушли, не притронувшись к чашкам с кофе. Мы сидели, оглушенные криком чаек и силой, которая только что была рядом.
Алевтина нашла независимого адвоката в Симферополе, с Николаем Ивановичем мы передали письмо отцу: нужно менять защиту, доверься, будем вносить залог. В Питере друзья собрали необходимую сумму, выслали перевод.
В пятницу каждая минута была на счету, если на каком-то звене мы потеряем время, выход на свободу отложится на понедельник. Суд, бухгалтерия, ИВС, банк, сберкасса, секретарь, опять бухгалтерия и, наконец, ИВС – мы даже успели заехать в магазин и купить печенья для шестой камеры (чтобы не терять времени, взяли большую картонную коробку в заводской упаковке).
Накануне мы вычистили всю квартиру, вымыли окна и перестирали шторы. Вечером допоздна лепили вареники с кислой капустой и вареной картошкой, которые отец очень любил. Купили немировской горилки.
Папаша был мрачен и груб. Отругал нас за печенье для сокамерников, и денег, которые мы заплатили Николаю Ивановичу, сказал, не отдаст.
– Не долларов им, подлым барыгам, а ножичков стальных! – Отец еще даже не пил. Я подумала, что он помешался.
Семь тысяч долларов, из них четыре на залог и три на то, чтобы он состоялся, наши в Питере занимали у всех, кто мог дать. Ника ночью плакала. В понедельник мы заставили отца пойти с нами в банк и снять деньги. В тот же день мы собрались и уехали домой. За эти тринадцать дней в зимней Ялте мой белый пуховик стал безнадежно серым.
Мне предложили садиться. В кабинете директора школы стоял старый диван с низким продавленным сиденьем, и там уже сидела мама Пашки Шишкина, поэтому мне пришлось сесть рядом. То ли от времени, то ли от тяжести родителей провинившихся учеников некогда пухлая спинка дивана откинулась к подпирающей стенке, заставляя попавших в свои объятья сидеть неловким образом: либо ты разваливаешься как барин, что неуместно в текущей обстановке, либо сцепляешь кисти на высоко задранных коленях, подавшись вперед, – так сидят парализованные волнением просители. Мама Шишкина теребила в руках платок и кидала красноречивые взгляды на сына: придем домой, я тебе задам!
Я была в прекрасном настроении и длинном норковом пальто с модным рваным подолом, поэтому расположилась на диване с предлагаемым комфортом. С Никитой всё всегда было непросто, поэтому я не имела особенных причин волноваться. Директор школы, старая Светлана Федоровна, восседала за большим столом у окна, несколько приглашенных учителей заняли стулья вдоль стен. Посередине стояли два понурых ученика: мой старший сын Никита и его друг Шишкин.
В кабинет влетела учительница русского языка Елена Юрьевна, и тихое унылое ожидание взорвалось искрами визжащего железа под пилой. Когда-то в четвертом классе Никита написал сочинение на конкурс к 9 мая (про бабушку и деда, которые встретились на фронте). Посыл «война – это тоже жизнь» так понравился жюри, что его наградили ценным подарком, директриса Светлана Федоровна ездила с Никитой в районный комитет по образованию получать в торжественной обстановке наручные часы. Что случилось с ребенком, который сначала учился на отлично, а теперь ненавидит школу и прогуливает уроки? Когда-то он считал оценки самым важным в жизни – я помню, как он проснулся утром: «Мама, мне приснился страшный сон, я получил четверку за диктант!», а теперь он понимает, что школа – это полный идиотизм от начала и до конца. Кто в этом виноват? И что случилось с учительницей, которой я шила юбку (естественно, я не стала брать денег), а теперь она тычет пальцем мне в лицо, как тычут в морду собаке, наделавшей на ковре лужу? В пятом классе она заставила сына стоя слушать урок и пригрозила двойками всем, кто будет с ним дружить, – парень рыдал, когда об этом рассказывал, и обещал повеситься. Теперь учительница визжит «Или я, или он!», предполагая, что правда на ее стороне.