Просторный светлый коридор начинался афишей на русском языке: «Сегодня в 18:00 в Стеклянной гостиной вечер городского романса, по окончании танцы» – и расходился в стороны комнатами пансионеров. Таблички на дверях, словно строгие вахтеры, сообщали о хозяевах апартаментов – тут княгиня, там генерал.
Место тихое и совсем не тягостное.
Когда мы нашли кладбище, небо превратилось в серую тяжелую тряпку – вот-вот польет. Разделившись на две группы, мы начали прочесывать ряд за рядом, Нина справа, я слева. Ко мне привязался белый кот, он то плелся следом, то обгонял, ловко перепрыгивая могилы. Потом он потерял ко мне интерес и смылся.
Пошел дождь, мелкий и настолько докучливый, что через час я сдалась.
– Ладно, поехали, будем считать, побывали на кладбище, – сказала я. Хотелось уже горячего лукового супа.
– Нет, мы найдем! Надо в храме спросить. – Нина направилась к воротам с ангелами, за которыми белела церковь с синей главкой. Хорошо, что у меня есть подруга, которая не стесняется задавать глупые вопросы.
Еще готовясь к поездке, я попросила Филипенко перевести на французский фразу, которая могла пригодиться: «Здравствуйте. Мы приехали из России, ищем могилу нашего дядюшки, который был похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа». Я развернула бумажку и протянула священнику.
– Вы говорите по-русски? – спросил он.
– Да, – обрадовались мы. – Бродим среди могил уже два часа, зашли у вас просить помощи.
– Как фамилия вашего родственника? – Служащий с куцей бородкой достал пухлую канцелярскую книгу. – Мишель Орлон не значится, есть Наталья Орлон, похоронена семнадцать лет назад.
Он показал точку на плане, сектор Lin. Оказывается, аллеи кладбища названы по видам деревьев – Сосновая, Еловая, Тисовая, а кварталы захоронений, словно луга цветочные, – Люпиновый, Лавандовый, Ромашковый.
В Льняном секторе около Кипарисовой аллеи мы нашли могилу – на стеле из розового гранита высечены имена Натальи Орлон, урожденной Клюевъ, и ее родителей. Мишель, поставивший памятник жене семнадцать лет назад, упокоился тут же, на кресте блестела новенькая табличка.
Мы зашли в небольшой магазинчик при кладбище, купили незабудок и каменную плиту с бронзовым эдельвейсом и скорбными словами (выбрали наугад, но продавщица, прочитав нашу записку, заменила на подходящую – «дорогому дядюшке»).
Противный дождик все еще моросил. Посадив цветочки, мы спрятали под кустом акации лопатку и банку для воды, на будущее.
Они до сих пор никуда не делись – приезжаю каждый год и достаю.
Отец успел подписать необходимые бумаги о вступлении в наследство и умер. Конец наступил на исходе жаркого лета две тысячи седьмого. Ника в это время находилась в Москве, я с детьми срочно вылетела в столицу, дальше все вместе отправились в Крым на машине. Границу между Россией и Украиной пересекали в день, когда Никите стукнуло двадцать. Вышла небольшая заминка с фотографией в его паспорте, но в итоге нас пропустили.
Я хотела забрать детские письма, которые мы писали отцу в тюрьму, когда нам было пять лет. «Папа, я учу английский» он хранил в деревянной шкатулке с костяной мозаикой. Мама просила привезти слона – свекровь Клавдия Ивановна подарила ей железного зверя на какой-то юбилей, а Славик при разводе не отдал, увез его в Крым. Черный, с чеканной попоной, он стоял у отца на невысоком бюро. Еще альбомы, которые дарил отцу дядя Жора, дедовские рукописи, фотографии.
Похоронами руководила Люба, кастелянша санатория «Дюльбер». За столом не было ни одного знакомого лица.
– Люба, мы бы хотели забрать кое-какие личные вещи, письма, – сказала я женщине. Последнее время они с отцом были вместе.
– Конечно, девочки, завтра приходите в десять, все, что нужно, заберете! Вы же дочери, все ваше, – откликнулась Люба, смахнув слезу. Гости за столом согласно закивали.
Ночевали в Алуште у Алевтины. С утра пораньше выехали в Гаспру, ровно в десять стояли у квартиры отца. Дверь никто не открыл.
Мы набрали номер Любы.
– Так не дома договорились, а у могилы! Езжайте на кладбище, я тут, – ответила она.
Когда мы приехали к песчаному холмику под кипарисом (с видом на море, как ты хотел, папа), Люба уперла руки в боки:
– Я теперь тоже Якутович! Мы со Славой поженились, вот печать в паспорте.
Как-то одна профессорша, с которой мы познакомились в круизе, сказала Саше за праздничным столом: «Эля как рот открыла, так никак не закроет. Ни слова не даст молвить, пуля не проскочит!» Это было правдой и тогда, и всю мою жизнь, но в тот день двадцать девятого августа две тысячи седьмого года я лишилась дара речи. Ника тоже. Мы стояли у свежей папиной могилы, обжигаемые раскаленным воздухом, и молчали. Вдалеке сверкало море, мы отбрасывали тени на сухую, потрескавшуюся почву, а вот эта женщина, которую мы видели лицом к лицу второй или третий раз в жизни, говорила, что наш отец в очередной раз нас предал.