Амальрикув городе в старом центрекак перед войною когда-тов душный заоблачный деньв самый полденьименно там. Здесь.теперь это я выхожу из подъезда –не кто-то инойначинается возраст когда обращаешь вниманьесовсем на другое:сколько старых людей стало на улицах нашихтеперь очень много старухстариков почему-то все меньшеесть возраст когда от признаков полауцелевает только различье в одежде…вслушиваются во что-тоцельности, думаю, –вот чего не хватаеттечение жизни подобно дробленью числаниз растет, а верх остается всегда неизменным…все больше вещей ненужных, плохо сработанных, бедныхмир бесконечно малыхтяжелая капля на школьном стекле микроскопа:их изучают. Нас.учительно из-под очков невысокое небовозле статуправления замерла черная «волга»огромные буквы идут иностранные буквытерзая тела молодыеМонтана горит на груди, на ягодицах – Техасорлами пластаются майкирычат вавилонские львы на задние лапы вставаябольше мужества и героизма!больше мундиров на улицахпехотный полковникпристроился в очередь за лейтенантом ракетнымдолго и молча стоят за молодой картошкойиз овощного подвалаподымается дух разложенья плодов и кореньевтолько живое гниетэти фрукты на пенсию вышлиходят по школам теперь, воспитуя зеленую молодьсорокалетняя блядь на остановке трамвая,мусоля мундштук беломорины, влажной, потухшей,пытается петьнародную песню пытается петьпесню святую:юный гермес родился безволосым босымбог тишины промтоварной начальник локтей и спинывот проносит он танецтанец сандалий крылатых – артек подошвы асфальтна плечах его – звездыгрохнула пушка. открылся обеденный праздниктеперь уже точно что полденьслетают орлы федеральные с легких одежди кружатся над проводами на душных высотах…жареной печенью пахнетдва оживленных воздушных курсанта прошлибудущие офицерысоколы – как их там звали когда-то?соколы или орлы?их беседа неслышна секретна полна ультразвуканет, не хотел бы я паузой быть в их мужском разговоремышцы лица онемелисудорога ожиданья:немец появится в небе – и надо ответитьмолча ответить но точнодва солдата-узбека прошлиобращая черно-песчаные лица на белые женские грудина сладкие ямыих лица обстреляны оспою глаз вожделенных слепыхидут вертя головами, снявши фуражкинет, не хотел бы я быть в их молчании редким словцомтюркоязычной отрыжкой смыслабагряной изнанкой галоштуго надетых на смуглые ступни босыехлопковых гурийнад их головами – чужое не ихнее небов небе идет шевеленьеслипшихся тел исполинских узел туманныйголени локти и бедра и плечии головы даже – невычленимывсе это сразу и вместевсе это – единство и мощьтучное – в тучах – тело народа большогорайская пушка с отверстием темным, откудальется имперская спермаи клейкая, крепче цемента связалачасти жестокой любвинапрасно онмытый лавандовым мыломопрысканный кельнской водойнапрасно стоит иностранецнацелив лиловую дырку на очередь за огурцамине выйдет! никто не допуститвижу расправу над сладкоязыким орфеемв ситцевом вихре вакханок он тонети, оглушенный буханкой, затихнаша победас неба валятся стульяслетает планируя скатертьс которой срастился ораторский пыльный графинс неба рушится пьяный кулак микрофонаобломки фанерных речейвсе теперь настоящеев полдень рабочего дня вопиет остановленный транспортобретается красная тьматьма пожарных машин во дворе Инженерного замкапожар, говорите? горим…появляются люди в асбестовых робахкак будто не люди –ритуальный огонь пожирают и движутся неторопливословно в огненном сне они руки вздымаюти машут: «Прощайте!..»я слово нашелнаконец-то поднял с панелиобгорелую ветвь звуковую, хворостинину мираи все, что я видел сегодня,порывалось, хотело сказать об одномтеперь из телесных полуденных буквна мгновенье одна получается фразапрочтешь – и от ясного смысла ослепнешь:как тайно прощаемся мыдруг с другом и сами с собою!да и кто признается что всего лишьон поток воздушный между губамиструя дыханья бьющая в десныязык поднявшийся к нёбуслово «прощайте»27 июня 1984
