В усадьбе, в доме, что построил Баратынский,друг Пушкина, поэт и многодум,есть отголосок мрачности балтийскойв расположеньи комнат. Кабинетвыходит окнами на север, в парк угрюмый…В узорчатой листве блуждает свети пенится… Но здесь полутемнои холодно всегда, и одиноко.Здесь мебель проектировал хозяин –ее прямые линии строги,как рифмы точные, что накрепко связалиполет классической строки.Но в этой аккуратной несвободе,в боязни света и неточных рифм –признанье жизни, пристальной внутри, –и скрытое презрение к природе,к тому, что вне, что, смерть не осознав,шевелится, пищит и матерится,как речка Сумерь весело струится –но сборник «Сумерки» спокойно-величав.1968<p>«Чехословакия, мой друг…»</p>Чехословакия, мой друг,так далеко в Европе,что если в пыль ее сотрут –у нас и пыль не дрогнет.Из-под колес грузовикаседое облако клубится,проходят серые войска,толпятся люди у ларька –и пыль на них садится.Такая тихая тоска –но было б чем напиться,когда газета шелушится,как вобла плоская горька.<p>«Были дни в начале сентября…»</p>Были дни в начале сентября,как шуршанье в мертвых листьях воробья,как пятнистого асфальта шевеленье…Были дни – и люди в них парили –сгустки воздуха нагревшегося илисвета и теней переплетенья.Но при этой двойственной погодебыли по-особому страннытолки, возбужденные в народестрахом и предчувствием войны.Осень 1968<p>«Открыта зорь немая желтизна…»</p>Открыта зорь немая желтизнав плосчатость и далекоположность.Здесь город прям, но болен, как струна,предчувствуемым звуком или прошлым:но то, что символистам был пожар, –для нас – не кровь, но желчь, лимонный привкус.Стал опытен, а стало быть и старубийца-век, агент по кличке «Фикус».1968<p>Воздухоплавание</p>Люблю свободу маленьких минут,со дна которых тучные жукис трудом взлетают, крыльями трясути щёкотно касаются щеки, –тогда и сам, как некий аппарат,что воздуха пустого тяжелей,взлетаешь медленно и трудно, и скрипятсухие сухожилия ремней,как щегольская кожа тех времен,со дна которых грузный авиаторвзлетал под музыку, держась молодцеватов бревенчатом аэроплане…И пропадал из виду за холмами.Лишь монотонно воздух рокоталда хлопали и вскидывались флаги,лишь символист по листику бумагипорхал пером – не мыслями виталвокруг тяжеловесного полета,ища метафоры для участи поэта, –но нет, не находил… Лишь Леонардоследил, изобретая парашют,за дальним рокотом из маленьких минут,когда географическая картагорбатилась холмами на столе –подобная оставленной землеи далеко внизу.Осень 1969<p>Триптих о воде (солнечный день в Петергофе)</p><p>1</p>
