какой суют повсюду Петербург!в какую глушь мыслительную тянетунылых горожани ложносельской повести уюти царскосельская природа платянаяи философский жанр!и все это с гримасой отвращенья,при поэтическом и нравственном огне –исканье родины как поиск помещеньяили угла незримого извнено это все – лицо без выраженьязатылок на лице и солнышко в окнегрубейшей рифмой, крепкой как водапри утреннике треснувшая – наглойи жесткой связьюсвязует лица зимняя звезда:концами строк срастаясь навсегда,растет строка советского согласьяи все это с гримасой отвращенья:погромщику мерещится масони символического черепа ощерьеи чужеродный заговор племен,и страх Земли – как поиск помещеньягде смертный – после смерти – помещеня стал свидетелем возобновленья почвпериода крестьянской прозылесолюбивых дач:какие птицы украшают ночь!какие освещают нас березы!смотри, смотри – светлосмотри – светло вокругсветло – как ни смотрини закрывай лицо ни радуйся, ни плачь!<p>Три голоса</p>Той тяжести не стало, но и с нейисчезла легкость изначальных дней.Их память ни легка, ни тяжела –но что-то наподобие числа.И час любви неизлучим из треходновременно дышащих эпох.Той тяжести не стало, но и с нейисчезла легкость изначальных дней,их память ни легка, ни тяжела,но что-то наподобие числа –и час любви неизлучим из треходновременно дышащих эпох.Той тяжести не стало но и с нейисчезла легкость изначальных днейих память ни легка ни тяжелано что-то наподобие числаи час любви неизлучим из треходновременно дышащих эпох<p>«В сердце – узел болевой…»</p>
…Зорю бьют…
В сердце – узел болевойуличных неслышных скрипов.Словно ветхий Данте, выпавиз десницы восковой,стал ошибкой слуховой,осложненьем после гриппа.Правда ли перенесливнешнее кольцо болезниэти строки? – и воскреслисреди мышачьей возни?Если правда – наклониголову. Но это «если» –сеть условий и времен,сеть, которой обусловлен,как сачок для детской ловли,что над нами занесен:конус призрачен – капрон,проволочный круг проломлен.Ноябрь<p>Пора несочинительства</p>
пора, мой друг…
пора несочинительства, напраснов лучах громоподобного молчаньясвеча болтливая потрескивая гаслаи требовал читатель окончаньяистории – в часы несочиненьякогда я только то, что пред моимиглазами, и ни действие, ни имяне замутняют глубь изображеньяв часы, не сочиненные так сочночтобы висеть плотнее настоящих,но в самые худые из пропащихгде существуешь разве что заочно, –сюда нисходит бог литературныйс хрустальным яблоком, с ледовым виноградомс игрушечным и ясным Ленинградомв утробе сферы бесфигурной<p>Черновик</p>
