не обсуждается смерть. умер дядя. никто и не спросит: зачем? говорили.
молчали. руки заняты делом каким-никаким, голова независима как бы свободна: хочешь сети чини, хлопочи у лодочного мотора, можно свечу поменять, можно циклить шкурить и красить – одним словом, дрючить. и всё остальное что можно.
можно, их много, ох много. целые тыщи. столько что никого не узнаешь в лицо. люди, нелюди, звери и кто-то еще. кое-кто. кое-кто на закате дня черт его знает какого у ворот Зоопарка перед закрытьем. вздохнуть не успеешь – закроют, и громкая трубная музыка сдохнет, и кружек пивных запотелый звяк – тоже.
и дерево-человек, и дерево-зверь, и дерево-бог – всяко дерево голым костистым фонтаном воздвиглось над пивным ларьком.
всяко дерево в почву уходит обратно, шипя змеем платаемым,
ибо и мудрость мудрых мира сего попираю стопою, и во языцех рассеянных Ангел проходит Господен невидим, незряч.
было прорва народу – осталось пусто и тесно. пуще драного невода
в лапах чугунных чухонца, ловца человеков. они изнутри запирают ворота под рев изюбря осеннего – не по сезону, пташка, ревет,
самку взыскуя! Запирают ворота по случаю траура. умер еще один дядя. был бессмертен, а все-таки умер.
звери в клетках по-своему плачут, каждая тварь по-особому, особенно обезьяны. но вот усыпленные собственным ором уснули звери дневные в сараях своих сараюшках, уснули в слезах. грянул хор шатунов полночных, поднялся, окаянный, под небо.
а те – люди, нелюди, кто-то еще, и скорлупы, и луковая шелуха –
те говорили, молчали, курили, в клешнях разминая бумажную вату, крошево мужеской дури ссыпали в ладонь из карманов, сети рваные штопали, медные полосы гнули, брюха лодок смолили – готовились. редко смеялись, но зло.
скоро тронутся. экие викинги, дети гомеровы перед походом армейским на рай, на сицилью, на капри, где фазаньи стада
на свободе и ныне резвятся в заповедниках имени горького М.
где павлин, антиной безымянный, красавец электрическим криком кричит, соблазняя раскинуться в красном саду, раствориться.
ить! – подымали головы, ить! – уши вострили. ить, зверюга!
воет и воет. молчали и слушали и говорить забывали.
их разговоры. послушаем. человека с нечеловеком гнедая беседа у входа
в зверинец: пошли пить пиво. ты не смотри, я разведчик бывалой, брюхом оползал европу, россию, Жуков сказал: на берлин! там зоопарк – это да! видел слониху, разорванную фугасом, пар валил из нее, как из кухни.
тогда не хуже кормили, нынче кормят похуже. пива – пива зато не выдавали. потом, говорили, когда. но от наркомовской нормы никто морду не воротил. пили и ели как люди.
был человек ненадолго – а где он теперь? всюду голуби галки вороны –
гадят галдят засирают пейзаж. все кругом голое серое мокрое ватное.
топливный кризис, и подогрев не фурычит. смотри-ка, пиво как лед! зубы ломает холодное пиво, и портится прикус.
кто я на холоде? кто я теперь? ну спроси у меня: кто ты, дядя?
и кто ж ты? ей-богу не знаю. был разведчик бывалой когда-то,
все прочее вышибло из головы. после припомню, когда-нибудь после, когда. некогда, время идти в магазин, до закрытия час.
час приходит портвейну, партейному в темных фугасах! час единства народного может быть, и навсегда. ну, простимся, товарищ! руку!
долго не отпускал мою руку, пока не напомнил: пора.
дружба – заторопился – высокое чувство, мужская, солдатская дружба! дружба великая сила, держись не грусти!
не навсегда расстаемся, быть может.
обнялись на прощанье по обычаю русских, утер скупую слезу.
впереди еще целая жизнь, чего там печалиться!
на их молчанье посмотрим. младшие люди, двое недолюдей рядышком
