крепко молчат призрачное молчание: пошли пить пиво! осень поздняя, пиво холодное, выключили зверей. тут хотя бы ворону в небе, дак нет – шагай и шагай по лужам журавлем голенастым, цапелькой стынь, качаясь на жестоком ветру, пену пивную сдувая. и – ни-ни. рот раскроешь – ворона влетит, сядет на яйцах сидеть, каркать и каркать. потом, после уже, голова от этого карканья, как сыр голландский, вся в дырках. но ничего, тоже терпимо, лишь бы войной не запахло повсюду. а то ведь перед войною, помнишь, рассказывал дядя: слон ленинградский ходил в зоопарке Василий, который курить научился и кольцами дым выпускать. хоботом вставит сигару небрежно и дым выпускает из пасти, как прачешная паровая. бомбой убили фугасной при первой бомбежке, у звери!
варежку лучше закрой и закрытой держи:
так, мол, и так, мол, держать, остальное приложится.
все остальное.
и снова, о снова их разговоры. «бу-бу-бу!» – проносятся души хованские
низко во тьме низкорослой. пиво уж выпито, залив замерз. зверинец заперт. ларек забит, а к стенке его ледяной прислонилась нелюдь младая, нестарая, не то чтобы старая очень.
«чем же это нелюди не люди?» – моги она думать хоть как-то, думала б именно так. но: «дядя умер…» – шевелится в нелюди, в ней, самостийно, стихийным порядком, вслед за траурной музыкой с неба, – «умер наш дядя, и все прекратили, закрыли, паскуды, ларек, зоопарк опустел, заморозили воду».
репродуктор с крыши ларька вещает. мокрая музыка в траурной раме.
боком одним прислонился ларек к стене зоопарка – и оттуда,
из-за толстенной стены, в тон похоронной музыке невидимо воет шакал, голос обиженной твари. место мыслям о смерти разве в неволе?
ах ты шакал, сын шакала, шакалий внук!
«сукин сын!» – машинально проносится в нелюди, с восточного перелагаясь на
русский – «сукин ты сын!»
или молчанье немолчное их разговоров с надеждою: не навсегда.
есть надежда, верный слушок протолкался в толпе: не напрасно стоим, хоть и вечер глухой, и цепкий замок на спине заведенья повис, как безумный. охранник, когда с карабином взобрался по скобам на заводскую трубу и оттуда целится вниз, электрическим криком крича, самку взыскуя. паровозным, павлиньим, фазаньим гудком, потрясая железную местность:
«стойте все! всем ни с места, даю предупредительный выстрел. дальше
в ноги стреляю, дальше – в голову каждому, кто шевельнется внизу, подо мною. всем немедленно руки держать на затылке и не шевелиться до прихода-приезда начальства большого, иначе стреляю!»
но вдруг телефонный звонок. сверху звонят, с наивысшего верху:
а подать-ка сюда филимонову клавдию ф., продавщицу, ларешницу после юрфака. отчего у тебя остаток народа не поен? отчего не уважен простой человек, у ворот зоопарка стоя темною лужей, тучей жаждущей в небе курясь над столицей? над столицей, опущенной в траур.
отчего эти слухи сочатся, ползут отчего? марш на место рабочее –
и всех напоить без разбора!
шире, настежь ворота зверинца! после желтого пива, окаймленного черной каймой, пусть развеселится народ. позвать музыкантов.
пускай посредине зверинца из ямы для белых медведей, из темноты
и светящихся глаз, встанет газовой музыки зданье, ударит в литавры дворец генеральский офицерского вальса! дует музыка вальс офицерский, приподымая добротные сукна и раздувая прозрачные материалы, когда кружатся верные жены и девы в нижних рубашках трофейных, перешитых под бальное платье татьяны у липы дуэльной – и заздравную чашу подъемлют.
говорю: есть надежда! не расходитесь, постойте.
полночь будет подобна полудню, субтропический возглас гиены, урчанье охотничей кошки, лай лисицы пускай никого не смущают.
мы стоим у закрытых ворот, у пока затворенных отверстий,
под погашенными фонарями – но стоим наготове. скоро объявят. оживет репродуктор над крышей ларька с левитановой твердью:
«вы – бессмертны, братья и сестры! все – бессмертны».
и – настежь ворота, и музыка хлынет сюда, и снова начнется продажа – чтоб никогда не кончаться.
быдло они. что им, в сущности, нужно? пива глоток подтолкнуть
колбасой из бродячей собаки. спьяну пойти поглазеть на слона получившего орден из рук президента за вьючный свой подвиг на тропе хошимина. сколько мяса послали сюда в дар духовный голодному люду! миллионы калорий гуляют по кругу бетонному, рвом огражденному кругу – а дети их недоедают, выпьешь пива, прохрупаешь по санитарным опилкам у входа, окажешься в самом нутре. слон гуляет кругами, отделенный от публики противотанковой полосою надолбов и ежей. вот перегнулся один, пиво хлынуло вспять из желудка, в голову перелилось. голова перевесила все остальное – свалился в зеленую муть, в бассейн к медведям белесым. марш похоронный.
я музыкант. я служил дирижером военным, получил капитана,
горбом заработал, не прячась под артиллерийской шрапнелью, опоясанный геликоном стоял под бомбежками. рáструб направя
на смертоносное небо. я знаю и я говорю: быдло они, хоть и бессмертны! пускай их назначат богами – останутся быдлом, как были.
