сверху рáструб, затем сужение, снизу „узел“. Слово, которое со многими в тексте перекликается и ни с одним не рифмуется, т. е. ни одному не равно, ибо единый и единственный источник всего. Источник, точка, узел, завязь (цветов, что на створках складня)» (Безродный М. Короб третий. СПб., 2019).
Цикл объединяет стихи осени – зимы 1974–1975 гг., написанные в Крыму и в Москве. Единственный у Кривулина слитный цикл любовной лирики, обладающий отчетливо прочерченным эмоциональным и развивающимся во времени и в пространстве сюжетом.
С. 131. «Пучки травы и выцветшие стебли…» Эмоциональный и образный строй этого ст-ния разительно отличает его от других стихов цикла. Резкость и даже гротескность контрастирует с трагической, но все же благостной в основе атмосферой других ст-ний, как будто фиксируя внедрение чего-то прежде знакомого и близкого, но ставшего чуждым.
С. 132. «Не отдашь никому и ни с кем…» Общий смысл ст-ния прочитывается так: истинное понимание и сочувствие в своем сущностном виде рождается как чудо, подобное таинству Евхаристии. Посвящено М. М. Шварцману.
С. 133. «До неприличия прекрасны до оскомы…» Написано под впечатлением от изображения двух архангелов (Михаила и Гавриила), вышитого золотом Ираидой Александровной Шварцман по росписи ее мужа, художника Михаила Матвеевича Шварцмана (1926–1997), многолетнего друга и крестного отца поэта. Чета Шварцман отнеслась к этому тексту критически, признавая его безусловную словесную выразительность, но отрицая присутствующую в нем апологию красоты как самодостаточной ценности. Слова «артист» и «артистизм» применительно к искусству Шварцман употреблял в значении почти ругательном, понимая это как профанацию истинного смысла искусства, который, по его любимому выражению, заключался в «свидетельстве о Духе».
С. 134. Благовещение. Описана фреска Фра Беато Анджелико (1450) в монастыре Сан-Марко, где у архангела Гавриила радужные крылья.
С. 134. «Паденье синевы на светоносный снег…» – Еще одно обращение к «железнодорожной теме», знаменующее возвращение в мир, оставшийся, казалось, за порогом пережитого, но «внезапно хлынувший извне».
С. 135. «Что увижу – все белое…» – С возвращения в Ленинград зимой 1975 года начинается новый период жизни Кривулина, многое изменивший в его личной, социальной и творческой жизни. Финальное ст-ние композиции несет в себе предчувствие этих изменений. Название лежащего за окном спального района Москвы (Беляево) приобретает здесь дополнительное символическое звучание.
Подзаголовок цикла отражает принцип его составления. Среди вошедших в этот раздел стихов многие могли бы найти свое место в других циклах, но оказались собраны здесь, став как будто их отголоском (или предчувствием).
С. 136. Утро пира. Посвящено петербургскому живописцу и графику Валентину Исааковичу Левитину (р. 1931), с которым Кривулин дружил и часто бывал в его мастерской. Четыре ст-ния Кривулина включены в книгу офортов В. Левитина «Сны: Поэтическая метафизика Петербурга» (СПб., 1995). Ср.: «…адекватное представление о поэтике Левитина может дать, скорее всего, сопряженная с ней лирическая суггестивность. Потому что в основе его живописного строя она и лежит, выражая ценности внутреннего мира художника. ‹…› Аналог этой живописи – поэзия» (
С. 137. «Речь муравья эдемского полна…» Написано под впечатлением совместного с М. М. Шварцманом посещения Русского музея, во время которого в залах древнерусской живописи художник прочел импровизированную лекцию о своем понимании иконописи и искусства вообще.
С. 138. Книга в сумерках. Перекликается с написанным ранее ст-нием «Форма» (с. 94 наст. изд). Ср. также с переводом Б. Пастернака из Р. М. Рильке («За книгой», 1966).
С. 139. «Я начал – и оборвалось. И пауза настала…» Парадоксальным образом эти стихи о паузе, промежутке, остановленном (оборванном) движении возникли в тот момент, когда в жизни Кривулина, личной и творческой, происходили важные события и перемены.
С. 140. Ерикъ.
С. 141. «Бес тела моего и тонкий бес души…» Новый вариант пушкинской «Сцены из Фауста» (1828), где все смысловые акценты переставлены, но раздвоенность сознания остается главной темой, решаемой в свойственном Кривулину духе метафизической телесности.
