С. 105. «Ты говоришь об истоках. Я верю…» – Кривулин верил в то, что растения обладают психикой. Отсюда мысль о растительных истоках слова/сознания, о пире природы, на котором оно рождается и обретает пророческие черты. С этим связана и отсылка к пушкинскому «Пророку» (1828) в последней строке ст-ния.
С. 106. Комнатное растение. В смысловом отношении является продолжением предыдущего ст-ния и становится центром всей композиции, своим названием возвращая читателя к названию всего цикла. …где зеленые зубы вгрызаются в кружку, / где безумствуют корни цветов евразийства… – В машинописных копиях встречается вариант: «но казенную подать подушно / кто заплатит за чудо российства…»
С. 107. «Где-то поезд безлунный». – Биографической основой ст-ния является то, что Кривулин часто ездил в Москву, и эти поездки по железной дороге стали одной из привычных примет его образа жизни. Кривулин создает свою вариацию на тему железной дороги, широко и разнообразно представленную в русской поэзии. Имени По, Эдгара, / где-то поезд незримый… – Помимо многозначного и смыслообразующего созвучия, эти строки связаны и с одной из легенд об американском писателе. В автобиографии он рассказал полностью вымышленную историю о своем путешествии в Европу, окончившуюся скандальным эпизодом в Петербурге, за которым последовала якобы высылка из России. Хотя эта история довольно скоро была опровергнута биографами, ее отголоски повлияли на многих русских литераторов. Например, К. Бальмонт в своем очерке о жизни Э. По писал: «И если легенда, которую можно назвать
Эдгар По на Невском проспекте, есть только легенда, как радостно для нас, его любящих, что эта легенда существует!» Есть свидетельства, что новеллу на тему встречи Э. По с А. Пушкиным планировал написать Ю. Н. Тынянов. Отголоски этой легенды звучат и в романе В. Катаева «Время, вперед!».
С. 108. «В паутинном углу затаясь…» Все-то Гофман с его пауками нейдет… – В сюжетах рассказов Э. Т. А. Гофмана «Зловещий гость» (1819) и «Магнетизер» (1814) ключевой темой является психологическое воздействие героя на сознание других людей. Эти «демонические личности» как будто сплетают паутину, в которую улавливают души и волю своих жертв, чтобы повелевать ими. Что же празднует память, пия… – Эту грамматическую форму Кривулин впоследствии обыграет в романе «Шмон»: «…пия – что за дивная деепричастная форма – «пия»! помнишь это великолепное опущение диафрагмы в конце пушкинского «…тихие слезы лия… и улыбалась ему, тихие слезы лия…?». …с шаровидным маэстро в углу, / с композитором всех геометрий… – Эта характеристика относится, видимо, к Гофману и определена разнообразием его творческих талантов.
С. 110. «Заслонясь прозрачною ладонью…» …вижу демократию воронью, / что книгосожжением согрета, / пеплом шелестящим на лету. – Ср. у Е. Шварц в поэме «Черная пасха» (1974): «Сожженными архивами кружится воронье». Это сходство объясняется не заимствованием и не сознательным цитированием, а родством поэтического зрения и тем, что зовется genius loci. Ст-ние Кривулина и написанную двумя годами позже поэму Шварц сближают также причудливо преломленные темы храма и церковной службы.
С. 111. Круг Антонена Арто. Представления Кривулина об эстетической теории и творческой практике Антонена Арто в момент написания этого ст-ния были достаточно поверхностными и сводились в пониманию «театра жестокости» как одного из изводов европейского сюрреализма. Но интуитивно стремление вывести искусство и его зрителя из круга социальной обыденности в иной мир (мир за углом), где человек и художник способны воплотиться во всей своей полноте, было Кривулину вполне понятно и близко. Мир, или круг, или цирк жестокости, который очерчивает Арто, в понимании Кривулина жесток потому, что более реален, чем реальность, видимая всем, реальность повседневная.
…холм совершенного мела… – Тема мелового круга, магического пространства, в котором таится недостижимая истина, см. также в ст-нии «С вопроса: а что же свобода?» (1975, с. 65 наст. изд.)
С. 112. Сон и дождь. Словно умирающий Некрасов, / приподнявшись на локте, / некрасив и одноразов / день, забытый в пустоте. – Картину «Н. А. Некрасов в период „Последних песен“» И. Крамской писал по частям: при жизни поэта была написана только голова, а уже после смерти дописаны фигура и интерьер. Обстоятельства создания портрета определили и данную ему здесь характеристику.
