1. ВроцлавГород мой первый, в котором было всё правдиво и просто.Добрый друг-стихотворец, неслыханный в наши века двойникАтоса.Веселье вина, веселье до помертвенья и отрицанье насущнойпищи.На улицах — вельветовые голоса Польши, как плоек птичий.Таинства театров, такси предрассветного эха.Три красных-красных гвоздики в отеле «Полонья» и… одна Эва.Девушка детская, что ты со мной в этом подлунном?Вот и опять объятья — не объятья и поцелуи — не поцелуибьются в агонии на сосцах и на устах твоих, наших…Нужно немножко дышать, чуть-чуть, любить — не важно.«Любишь — не любишь» — ромашка под солнцем? под лилиямимошкара ли?Все мы — «я», «ты», «он», «мы», «вы», «они» — все мыкружимся в этом мифическом маскараде.Друг мой, последний Атос или мистик с вечным воплем «торо!».Вот и все меньше и меньше нас, мушкетеров,утром блистающих солнечной шпагой в аудиториях сольных,ночью — блюющих, в слезах, в декламациях бреда надраковиной свинцовой.Нас, маскарадников, милый, королевских капустниц,может, уже убили, а может, еще отпустят.Три красных-красных гвоздики в отеле «Полонья»,ковры ледяных одеял, — моя сцена.Простите меня, Польша, не своего не Шопена.За тридцать дней — тридцать бессонниц и жалких от снавосстаний,тридцать истерик над раковиной свинцовой — и ни вопросов,ни воспоминаний.Дождь. Это бог шевелит миллионами пальцев,это зонтики разноплеменныекружатся. Этомир миллионови… одна Эва.2. ПевицаБедный ребенок с лицом алкоголикав платье чугунного серебра,как ты жонглировала ладонямив зале, где люди, как фрукты в корзинах,фрукты в соломенных воротничках!..3. Колыбельная колыбелиНа коляске, на коляскезолотой петух сияет,у него уснули глазки,он зевает и зевает, —Пе-тух!А в коляске завязалисьмаленькие ручки-ножки…сны… петух… берлоги… зайцы…сладких снов и нежной ночи, —Дет-ка!А по небесам над намиангел-ангел вверх ногами,две луны, как два дельфина,что за чудо, что за диво, —Звез-ды!4. ЗвездыРасплакались звезды бельгийские:«Ты бежал Долиной Блужданий,летал летучей мышью,скакал, скиф-скиталецтуманными табунами».Расплакались звезды немецкие:«Пел разум, а сам безумецславил Вавилон — руина,знак золота, а сам — без хлеба,играл любовь на лире лая —семь струн, как семь дней творенья,семь стай в облаках без солнца,семь тайных сетей в безрыбье,семь оборотней и русалок».Звезды-звезды над Нотр-Дам’омзапахнули рясы монашьи,зацепили пальцы крестами,стояли или спали, — молились.Лишь не плакали звезды польские,убегая на восток, вопили:«Не знаем, он был или не был,без короны царь, пастух без стада,роза без цветка, без перьев птица,никому не нужный лист без ветки,не исполненный мотив без текста,инструмент без струн — без звука звона,безъязыкий язычник в костеле,позабытая скамейка в скалах,на которой во́роны-варягивлагу пьют и, голодая, воют,объявляя небесам и солнцуне протесты, а проклятья… гибель».
