Вот опять загорелся описанный точно,До мизинца разыгранный город. И там —По горячим следам, по сгоревшим мостам,Под стеклом ювелира и в желобе сточном,Между льющихся лиц и лежалых вещей —Посвети напоследок, найди мою старость,Дай мне руку! Скриплю я, как дохлый Кощей,Но и ты ведь в одних зеркалах разблисталась.Посмотри! Вот бредет красноглазый старик,Заштрихованный снегом на скользком бульваре.Есть и флейта у этой неведомой твари,А у флейты от холода скрючился крик.Это Тореадор и Пролог из «Паяцев».Узнаешь? Это я? Но еще не конец.Можешь спать, видеть сны, целовать и смеяться, —Он не спутник тебе, не жених, не отец.Он когда-то согрел тебя в жарких ладонях.Посвети напоследок, лихой огонек!Видишь — вот уже время свернулось у ногИ кончается песня. Ты медленно тонешь.А теперь у него за душой ни гроша,Ни бульвара, ни ярко накрашенной крали,Ни возврата, ни памяти… Слушай, душа!Даже если бы люди сто раз умирали,Прочен треск механизма. Цепляйся и тыЗа глоток ледяного дыханья на флейте.Мимо, люди, не бойтесь его, не жалейте!Он еще не дошел до последней черты.1926<p>39. «Есть только ты. Есть только то…»</p>Есть только ты. Есть только то,Что белым светом залито:Сознанье сделанного зла.Но для того и жизнь ползла,Жгла, мучила, сбивала с ног,Чтобы сегодня я не могСвязать слова…Я больше их не перечту.Пускай же бьются лбом,И с жизнью путают мечту,И движутся в любомПорядке…Я говорю, что ты невинна,Что ночь глядит в твои глаза,А в хрусталях пылают вина,А в облаках летит гроза.Я не сойду с ума от гулаВ проросших как лопух ушах.Что бы ни било, как ни гнуло —Есть у меня летящий шаг.Я снова твой подол целую,Как тень лежу у милых ногИ помню всю любовь былую,Которой выразить не мог.Мне не в чем сознаваться! Годы,Театры, книги, ветры, сныШли для такой вот непогоды,Для пиршества такой весны,Для дико оскорбленной тени,Для мокрых, несмотрящих глаз…И всё черно. И всё смятенье.И дышат гибелью растенья,И ветер ненавидит нас,1926<p>40. 31 ДЕКАБРЯ</p>
