Он сейчас не сорвиголова, не бретёр,Как могло нам казаться по чьим-то запискам,И в ответах не столь уже быстр и остер,И не юн на таком расстоянии близком.Это сильный, привыкший к труду человек,Как арабский скакун уходившийся, в пене.Глубока синева его выпуклых век.Обожгло его горькие губы терпенье.Да, терпенье. Свеча наплывает. ШандалНеудобен и погнут. За окнами вьюга.С малых лет он такой тишины поджидалВ дортуарах Лицея, под звездами юга,На Кавказе, в Тавриде, в Молдавии — там,Где цыганом бродил или бредил о Ризнич.Но не кинется старая грусть по следамЗаметенным. Ей нечего делать на тризне.Все стихии легли, как овчарки, у ног.Эта ночь хороша для больших начинаний.Кончен пир. Наконец человек одинок.Ни друзей, ни любовниц. Одна только няня.Тишина. Тишина. На две тысячи верстЛедяной каземат, ледяная империя.Он в Михайловском. Хлеб его черен и черств.Голубеют в стакане гусиные перья.Нянька бедная, может быть, вправду права,Что полжизни ухожено, за тридцать скоро.В старой печке стреляют сухие дрова.Стонет вьюга в трубе, как из дикого хораЗаклинающий голос: «Вернись, оглянись!Меня по снегу мчат, в Петропавловке морят.Я — как Терек, по кручам свергаемый вниз.Я — как вольная прозелень Черного моря».Что поймешь в этих звуках? Иль это в грудиСловно птица колотится в клетке? Иль сноваНичего еще не было, всё — впереди?Только б вырвать единственно нужное слово!Только б вырвать! Из няниной сказки, из книг,Из пурги этой, из глубины равелина,Где бессонный Рылеев к решетке приник, —Только б выхватить слово! И, будто бы глина,Рухнут мокрыми комьями на черновикЛикованье и горе, сменяя друг друга.Он рассудит их спор. Он измлада привыкМять, ломать и давить у гончарного круга.И такая наступит тогда тишина,Что за тысячи верст и в течение векаДальше пушек и дальше набата слышнаЕле слышная, тайная мысль человека.1937<p>78. ЧЕРНАЯ РЕЧКА</p>
