Я ошеломлена. Он продолжает настаивать, чтобы я поехала вместе с Кван, чтобы использовала ее возвращение на родину в материале для придания ему более личного оттенка. Я прокручиваю в голове его слова. Может, мы снова станем друзьями — такими, какими были, когда познакомились? И пока мы разговариваем по телефону, я пытаюсь вспомнить, что же все-таки изначально привлекло нас друг в друге — то, как наши идеи постепенно обретали логическую завершенность, или безудержное веселье и горячность, сопровождавшие их обсуждение? Я осознаю, как много мы потеряли за эти годы, перестав удивляться тому, что оказались вместе в одно и то же время, в одном и том же месте в этом огромном мире.
— Саймон, — говорю я по окончании двухчасовой беседы с ним, — я все оценила, правда… Думаю, будет неплохо, если мы в один прекрасный день станем друзьями.
— Я никогда не переставал быть твоим другом, — отвечает он.
И в тот момент я отбрасываю прочь все сомнения.
— Тогда почему бы тебе не поехать с нами в Китай?
На борту самолета я повсюду ищу дурные предзнаменования. Это потому, что Кван сказала в аэропорту: «Ты, я, Саймон — ехать в Китай! Это наша судьба наконец соединиться воедино!»
А мне сразу вспоминается «судьба Амелии Ирхарт». Судьба — от латинского «фатум», неизбежность. Особенно радует тот факт, что китайская авиакомпания, которую Кван выбрала из-за больших скидок, претерпела три авиакатастрофы за последние полгода, причем две произошли во время посадки в Гуйлине, куда мы направляемся после четырехчасового пребывания в Гонконге. Мое доверие к этой авиакомпании, и так значительно пошатнувшееся, терпит еще один удар, когда мы садимся в самолет: китайские бортпроводники щеголяют в шотландских беретах и килтах. Их странные наряды вызывают у меня подозрения относительно их способностей адекватно реагировать на террористов, потерянные части двигателя и непредусмотренные посадки посреди океана.
Протискиваясь по узкому проходу, я замечаю, что в салоне нет ни единого белого пассажира, кроме нас с Саймоном. Может, это что-нибудь означает?
Кван, как и большая часть китайцев на борту, сжимает в руках огромные пакеты с подарками — в дополнение к набитому доверху чемодану, который уже сдан в багаж. У меня перед глазами мелькает завтрашний телерепортаж — «…пластиковые пищевые контейнеры, термос, упаковки висконсинского женьшеня — вот то, что было найдено среди обломков после чудовищной авиакатастрофы, унесшей жизнь Горацио Тьюксбери Третьего из Атертона, который летел первым классом, а также четырехсот китайцев, мечтавших возвратиться с триумфом на родину своих предков».
Когда мы наконец добираемся до своих мест, я не могу сдержать стона — средний ряд, зажатый с обеих сторон сидящими пассажирами. Какая-то старуха в другом конце прохода угрюмо меня разглядывает, затем кашляет. Она громко молится какому-то непонятному божеству, чтобы ни одна душа не заняла три места рядом с ней, утверждая, что больна какой-то ужасной болезнью и ей нужно прилечь и отдохнуть. Кашель становится все более жестоким. К несчастью, ее божество, должно быть, вышло перекусить, потому что мы рассаживаемся по местам.
Когда прибывает тележка с напитками, я пытаюсь обрести успокоение в джине с тоником. Бортпроводница делает круглые глаза.
— Джин с тоником, — повторяю я, а потом добавляю по-китайски, — и с лимоном, если он у вас есть, конечно.
Она советуется с коллегой, которая тоже недоуменно пожимает плечами.
Они смеются над этой остроумной шуткой.
Мне хочется заорать: конечно, у вас есть скотч! Посмотрите на ваши идиотские костюмы!
Однако, надо признать, мне неизвестно, как будет «скотч» по-китайски, а Кван даже и не пытается мне помочь. Напротив, она, судя по всему, весьма довольна моим позором и замешательством бортпроводниц. Мне остается удовлетвориться диетической колой. Саймон тем временем спокойно сидит рядом, наслаждаясь компьютерной игрой на своем ноутбуке. «Уа-уа-уа! Черт!» Далее — душераздирающие звуки крушения и пожара. Он оборачивается ко мне: «Капитан Бишоп обещал, что в случае авиакатастрофы все напитки за счет компании».
В продолжение полета Кван ведет себя как помешанная: то и дело сжимает мою руку и широко улыбается. Ведь она в первый раз, спустя тридцать с лишним лет, готовится ступить на китайскую землю, возвращается в Чангмиань — деревню, где жила до восемнадцати лет. Она увидит свою тетю, которую называет Большая Ма, воспитавшую ее, и, которая, если верить Кван, страшно ее обижала, щипля за щеки так сильно, что оставались крестообразные следы.
Она увидит своих бывших одноклассников, по крайней мере тех, кто пережил «культурную революцию», которая началась уже после ее отъезда. Ей не терпится сразить их своим знанием английского, водительскими правами, фотографиями собачки, восседающей на софе в цветочек, купленной недавно на складе — «пятьдесят процентов скидка из-за маленькая дырочка, никто и не заметит».
