Итемпас сжал кулаки, и я почувствовала тяжелый, опаляющий жар его мощи. На мгновение я поддалась страху – и правильно сделала. В начале времен его воля изменяла вселенную, и его мудрость и опыт многажды превосходили мои. Я даже не знала, как боги сражаются. Он не набросился на меня, но лишь потому, что понимал: он один против двух, – и только это его останавливало.
Тогда у нас есть надежда, решила я.
Нахадот, словно читая мои мысли, осуждающе покачал головой:
– Йейнэ, нет.
Глаза его превратились в черные дыры, готовые затянуть и поглотить целые миры. Он истекал жаждой мщения, она тянулась от него, как удушливый дым.
– Он убил Энефу – хотя любил ее. И он убьет тебя – а тебя он даже не любит. Мы должны уничтожить его – или погибнем сами.
М-да, какое затруднительное положение. Мне нечего делить с Итемпасом – он убил Энефу, не меня. Но Нахадот страдал тысячелетиями – и эту боль необходимо избыть. Он заслуживал того, чтобы над его врагом свершилось правосудие. И хуже того – он был прав в этом споре. Итемпас безумен, и с ума его свели ревность и страх. Безумцы не должны ходить среди здоровых – ибо они причинят вред и себе, и другим.
Но убивать его нельзя! Трое создали вселенную – и создали ее из себя. Без Троих мир погибнет.
– Мне приходит в голову лишь одно решение, – тихо сказала я.
И его нельзя назвать идеальным. Ибо я по опыту знала, как много зла и боли может причинить даже один смертный, если у него есть время и он обладает властью. Но мы должны надеяться на лучшее.
Нахадот нахмурился, прочтя в мыслях мое решение, но ненависть немного отпустила его. Да, я так и думала – он согласится. И наконец он кивнул.
Итемпас замер в неподвижности – догадался, что мы задумали. Это он изобрел язык, а мы – мы никогда не нуждались в словах.
– Я этого не потерплю!
– Потерпишь, – сказала я, и сила Нахадота слилась с моей.
Слилась легко – лишнее доказательство того, что Трое должны трудиться сообща, а не враждовать. Когда-нибудь, когда Итемпас отбудет свое наказание, мы снова станем изначальными Тремя. О, какие чудеса нам предстоит сотворить! Я буду надеяться, что это время придет.
– Ты станешь слугой, – сказал Итемпасу Нахадот.
В голосе его звучал холодный и тяжкий металл, ибо голос свершал правосудие. Я чувствовала, как реальность меняется на глазах. Мы никогда не нуждались в отдельном языке – любой бы подошел, просто кому-нибудь нужно произносить слова вслух.
– Но не одной семьи, а целого мира. Ты будешь ходить среди смертных как один из них, безвестный и никем не узнанный, и попробуешь заслужить богатство и уважение собственными делами и словами. Ты сможешь воззвать к своей силе лишь в случае великой нужды и лишь для того, чтобы помочь смертным, которых так презираешь. И ты исправишь все зло, что до сих пор творили твоим именем.
И Нахадот улыбнулся. Не жестоко – он был свободен и не нуждался более в жестокости, – но и милосердия в нем не чувствовалось.
– Полагаю, что исполнение этого условия займет приличное время.
Итемпас молчал – он не мог говорить. Слова Нахадота вцепились в него, и наша сила превратила слова в цепи, которые смертный не мог ни увидеть, ни разрубить. Итемпас сопротивлялся и даже сумел один раз ударить силой – отчаянным, яростным высверком. Но какое там… Один из Трех не мог противостоять мощи двоих. Итемпас прекрасно знал это и пользовался этим достаточно долго, чтобы теперь проявить благоразумие.
Но я не могла оставить его в таком бедственном виде. Ибо подлинное наказание служит не только делу мщения, но и ведет к исправлению преступника.
– Срок твоего заключения закончится раньше, – сказала я, и мои слова свились в кольцо и туго охватили его, – если ты познаешь настоящую любовь.
Итемпас одарил меня злобным взглядом. Вес нашей мощи не бросил его на колени, но он еле держался на ногах. И он стоял – согнувшись и весь дрожал, пламенная аура его исчезла, а на лице выступила совершенно человеческая испарина.
– Я… никогда… не стану любить тебя… – проговорил он сквозь зубы.
Я изумленно сморгнула:
– На что мне твоя любовь? Ты – чудовище, Итемпас, ты уничтожаешь все, что тебе дорого. Я вижу в тебе одиночество, и страдание я вижу – но все это дело твоих собственных рук.
Он скривился и широко раскрыл глаза. Я вздохнула, покачала головой и подошла ближе. И погладила его по щеке. От моего прикосновения он скривился еще больше, но я гладила его до тех пор, пока он не успокоился.
– Ты ведь любишь не только меня, – прошептала я. – Неужели ты не соскучился по брату?
И, как я и ожидала, Итемпас посмотрел на Нахадота. Какой тоской полнились его глаза! Питай я хоть какую-нибудь надежду, я бы попросила Нахадота присоединиться к беседе. Одно доброе слово ускорило бы исцеление Итемпаса. Но пройдут столетия, прежде чем раны Нахадота закроются и он станет способен на подобное.
Я вздохнула. Ну что ж, ничего не поделаешь. Я приложу все усилия, чтобы облегчить их боль, и попытаюсь помирить их, когда время уврачует раны обоих. В конце концов, я дала обещание.
