Виктория ничего не ответила. В ее глазах было так много боли. Казалось, эта черная субстанция уже давно поработила ее тело, чтобы однажды вырваться в мир, разорвав костюм из кожи. На детских ножках Виктории можно было разглядеть трещины, которые едва сдерживали в себе боль. Знаете, словно мир зазеркалья пытается пробраться в реальность, разрушая гладкую поверхность из стекла и серебра.
Аромат душистого кофе витал в пределах кухни, царапал стеклянную дверь, ведущую на лужайку, словно мечтал выбраться из границ помещения, раствориться в воздухе, почувствовав на себе холодные капли дождя, которыми сыпало небо. Сколько оно уже плачет? День? Неделю? Месяц? Годы? Жизнь? Казалось, Макс и не помнил солнца, что скрылось где-то за могущественными облаками, будто в темнице из бисера. Да и зачем оно? Его лучи проникают в подсознание, помогают разуму увидеть те нелепые фрагменты души, что так тщательно скрывают люди, самые мерзкие черты. Отвратительно.
Вскоре, на кухню зашла Виктория. Ее тело обхватывала легкая материя из шелка. Короткий халатик. Он так изящно прилипал к девочке, что, казалось, уже давно сплелся с кожей. И лишь тонкими пинцетами хирургов можно было отделить ткань от болезненного тела. Девочка села на стул, придвинув к себе тарелку.
Макс курил. Он старался вновь погрузиться в искусство дыма, который вырисовывал ему прошлое, но что-то мешало. Знаете, как красный цвет светофора создает помехи для путешествия, тормозит сотни глупых зевак. Один шаг, удар. Почувствовать, как железный монстр рвет связки, ломает кости, что те аж трещат, издавая звук сухого тростника, который гнет ветер в осенний вечер.
- Папа – начала Виктория, допивая горячий чай – А кто у нас в подвале?
Этот вопрос, как контрольный выстрел в тело, приговоренное к смертной казни. Знаете, без хитрых ходов, призванных уничтожить чувство вины. Когда палачи заряжают ружья, лишь один патрон является боевым, все остальное – блеф, пустышки. Великолепная задумка разума, чтобы избавить человечество от бесконечного ощущение несправедливости, чтобы отнять теплоту убийства, стереть кровь с рук. Десять стволов винтовок с одним настоящим патроном, наугад. Интересно, что чувствует палач? Ведь, он не знает, кто именно пробил тело преступника пороховым зарядом, обкрученным металлом. Лишь тонкие гильзы, что бьются об пол, знают правду, но никогда не поведают ее миру. А затем, долгие ночи безумия, раздумья над случившимся и коридоры боли и вины. А этот вопрос – та самая фотография приговора. Он порождает чувство, которое пронзает тело. Чувство вины, бесконечного стыда и боли. И может, так лучше? Проще признать в себе зверя, чем постоянно думать о совести, грехе, что дарит казнь. Принять мифическое существование смерти внутри себя, а не искать виноватых, не сходить с ума, прокручивая перед глазами фрагмент, когда кровь покидает чужой организм, образовывая небольшую лужицу липкой жидкости. Признание – искупление. Легкость в пируэте правды. Свобода под пристальным вниманием души.
Макс глубоко вдохнул.
- Тебе, наверное, показалось. Ты кого-то там видела?
Парень очень боялся задавать эти вопросы. Нет, не так. Он ужасался, думая об ответах. Именно в них заключается психологическая драма. Ответ – бесподобность человеческих глаз. Да и что сказать ребенку? Как объяснить то, что ее отец – жалкий психопат, который старается продлить свой рай, забыв ад? Поймет ли она?! Воспитать чудовище, позволяя ему лакать грязь похотливой души.
- Нет – тихо ответила Виктория – Я слышала, как кто-то шептал внутри. Испугалась и не стала заглядывать туда. Папа, я боюсь!
Макс почувствовал некое облегчение. Казалось, скалы, что росли в его душе, опоясывая океан эмоций, рухнули, оставив воздуху свободу. Внутри сердца запели птицы, воздух заиграл на клавишах тепла, исполняя грустную песню из старых кинолент.
- Тише – парень обнял дочь, прижав ее к себе так сильно, что, казалось, она готова провалиться сквозь его тело – Там никого нет. Тебе просто померещилось. Ты мало спишь, последствие болезни. Понимаешь?
- Но, я слышала – начала Виктория
- Там никого нет!
Молодой человек повысил тон. Девочка слегка дернулась. Он никогда не позволял себе кричать на нее. Наверное, желание скрыть от всех ту великолепную красоту, что так страстно заковывал в себя сырой подвал, становилось все сильнее, стирая грани принципов и обещаний. Слишком долго Макс был одинок.
Виктория виновато опустила голову вниз.
- Прости, папа. Наверное, мне показалось. Не ругайся, пожалуйста – глаза девочки заслезились – Я не хочу тебя злить
- Все хорошо, малыш. Извини, что начал кричать. Так, давай, ты сходишь в душ, переоденешься, а потом мы погуляем на лужайке. Хорошо?
- Ура! – радостно закричала Виктория – Я люблю тебя, папа!
Макс лишь улыбнулся, наблюдая, как его дочь убегает из пределов кухни, такая радостная и живая. Казалось, болезнь уже давно умерла в ее организме, и теперь она готова начать жить заново, с новой семьей. Жаль, что это лишь казалось разуму парня. Увы.
- Добрый день – переступив порог подвала, тихо произнес Макс
