Стокгольмское дело полностью

Гостиная похожа на музей. Тедди и раньше видел картины авангардистов, в «Лейоне», к примеру, но он никак не мог понять, что все это значит. Он не видел мастерства, не видел техники. Например: что ему говорят эти четыре мазка кистью по белому полотну? Или кадры из японских мультиков, напиханные в ярко-синее кольцо? Может, как-то связано с политикой? Или какой-то призыв? Как бы там ни было, картины, развешанные по стенам в доме Хуго Педерсона, ни о чем ему не говорили. Наверное, объяснение самое простое: попытка загримировать примитивное и грязноватое нутро хозяев.

Над диваном огромная черно-белая фотография, и в самом деле очень выразительная: львица у скалы. Почти в натуральную величину, настороженно смотрит вдаль. Единственное произведение, которое Тедди понял и похвалил бы, если бы у него было время и настроение.

– Славная киска, – сказал он и толкнул Хуго на диван. Теперь сзади над Хуго нависала гигантская львица, а спереди – Тедди. – Это ведь твоя первая покупка, или как? В «Буковскис»?

В окно виден майский шест, неторопливо вышагивающий Деян и лежащие ничком гости.

Он сел рядом.

– Ты до сих пор меня не узнаешь?

Физиономия Хуго исказилась, будто он собирался заплакать. Или внезапно заболел зуб.

– Теперь узнаю. И того громилу с автоматом. Я видел вас…

– Вот именно… ты видел, как мы затолкали Матса Эмануельссона в кузов. А потом ты видел меня еще раз, не так ли?

– Да, у дома.

– И только тогда позвонил в полицию?

Хуго промолчал.

– На допросе ты ни слова не сказал о тех, кто заказал это похищение? О тех, кто приказал тебе назначить Матсу свидание на Уденплане?

В уголках рта у Хуго скопилась слюна.

– Что ты здесь делаешь? – наконец произнес он.

– Мне вдруг захотелось увидеть человека, из-за которого я загремел на восемь лет.

В гостиной было тихо и прохладно. Кресла, диваны, ковры, стол – замечательная цветовая гармония со штофными обоями с еле заметным, кажущимся рельефным рисунком и с развешанными по стенам картинами. Наверняка и покупались с таким расчетом.

Скорее, наоборот. Не мебель покупалась под картины, а картины под мебель.

– А знаешь ли ты, что происходит в тюрьме? – Тедди расслабленно откинулся на диване и заложил руки за голову. – Они отбирают у тебя все, что делает твою жизнь… твоей жизнью, – он не смог подобрать нужное слово. – Ты не можешь планировать свой день, ты не можешь есть, когда тебе хочется, и не есть, когда не хочется. Все это можно пережить… но главное – ты лишен человеческой близости. Ты лишен зеркала своих поступков. Ты уже не знаешь, что хорошо, а что плохо. И многие перестают быть людьми. Просто забывают, что это значит – быть людьми…. Иногда мне кажется, что я просто-напросто умер на восемь лет.

– Я не з-з-знаю, что н-на это с-с-сказать, – Хуго стал заикаться.

– А тебе и не надо ничего говорить. Потому что есть и другая сторона этой истории. Потому что я в определенном смысле рад твоему доносу. Если бы не ты, меня ничто бы не остановило. Я изменился за эти восемь лет. Я вышел из заключения другим человеком. Родился заново. И теперь я стараюсь искупить свой грех. Знал бы я тогда, какие подонки заказали это похищение…

– Да от меня-то тебе что надо? – почти истерически перебил его Хуго. – Зачем ты явился?

– А ты до сих пор не понял? Рассказывай, кто дал тебе инструкции встретиться с Матсом. Карты на стол. И не вздумай врать.

Хуго сжал губы в ниточку. Абсолютно горизонтальную – будто по линейке провели.

– Не хочешь?

Молчание.

– Нехорошо, – сокрушенно сказал Тедди и вынул из кармана телефон. – Мне как-то неуютно жить, пока я не покончу с этим делом.

Через две минуты в комнате появился Деян.

У Хуго расширились глаза.

Тедди помнил: из расшифровки телефонных разговоров было ясно, что Хуго панически боится собак.

Тедди взял у Деяна поводок, и Молер неторопливо и неуклюже заковылял к дивану. Он тянул поводок не особенно сильно, но уверенно. Морда при этом оставалось совершенно равнодушной.

– Это Молер. Питбуль. Если нужно загрызть кого-то – лучшего специалиста не найти во всей стране. Мертвая хватка – слышал про такое? Мертвая – не потому что крепкая, а потому что мертвая.

Молер показал зубы.

Питбули не лают и не рычат. Они молча идут в атаку.

Странный день – летний праздник. Все празднуют, а у него на душе черно, как в декабрьскую ночь. Единственное светлое пятно – свидание с Роксаной несколько дней назад, но, кажется, тоже все катится под откос. Он пару раз говорил с ней по телефону, но она будто его и не слышала – читала нотации.

А сегодня – семейный праздник у матери. И дед пришел. Николе очень хотелось бы зажмурить глаза – и р-раз! – перенестись к Роксане, но в жизни никаких «р-раз» не бывает. Он должен все время быть на стреме: в любую минуту позвонит Керим. Или таинственный заказчик. И ему вовсе не хотелось, чтобы такой звонок раздался, пока он с Роксаной. И другое: ярость полыхала в нем с такой силой, что если не найдет выхода, спалит его самого.

Нет. Сейчас он не представляет для Роксаны никакого интереса.