Не спеша зашагал по Старовисльной в сторону центра, к Рыночной площади. Когда он приезжал в этот город, красота и величие просторной средневековой площади каждый раз вновь брала его за сердце. Огромный квадрат окаймляли дворцы, только Марьяцкий костел нарушал строгую симметрию. Со своими двумя башнями он как бы на шаг выступал из фасадного фронта площади, нагло и горделиво возвышаясь над всем и вся, башни разные по высоте, а почему — объясняли старинные легенды, Матек, конечно, знал легенды, но считал их чуть ли не языческой дерзостью. Он-то не сомневался, что для нарушения симметрии и гармонии могла быть только одна причина: даже при строительстве дома Божия людям не дозволено создавать нечто совершенное, ибо совершенен лишь сам Господь и Его план творения. Людским рукам нельзя достичь совершенства, сравнимого с совершенством Божиим, даже если человек верит, что таким притязанием оказывает Ему высочайший почет. Марьяцкий костел как бы делал шаг на площадь, символически наступая на ноги людям, идущим по своим делам, поднимался ввысь, чтобы достать до звезд, одна башня коротковата, вторая ближе к небу, символ человеческого стремления, набирающего силу, но не достигающего совершенства, — этот костел был для Матека ярчайшим выражением отношения человека к Богу. Не в пример собору Нотр-Дам — годом раньше Матек выполнял задание в Париже. Понятно, он хотел увидеть Нотр-Дам и, очутившись перед ним, в первую минуту, понятно, был восхищен. Но потом… что за притча? И тогда он понял. Его раздражала беззастенчивая, по сути, спесивая ограниченность, с какой люди верили, что геометрические правила вкупе с непомерными масштабами могут отражать божественную гармонию Вселенной, он ощущал это как святотатство. И наверно, по той же причине Бог с холодным равнодушием наблюдал, как еретик-философ Абеляр на алтаре собора блудодействовал с Элоизой, дочерью ризничего. Матек послушал экскурсоводшу, которая, стоя у алтаря, рассказывала эту историю группе безудержно хихикающих английских туристов: Вот здесь, на этом алтаре, леди и джентльмены, все и случилось, юный докторант философии Пьер Абеляр лишил девственности свою великую любовь Элоизу, дочь соборного ризничего. Снова и снова рассказывают, снова и снова воспевают — Абеляр и Элоиза, а здесь алтарь их любви! Матек считал решение Папы кастрировать Абеляра вполне правильным и справедливым, прямо-таки мягким, но даже такое наказание, по словам экскурсоводши действительно приведенное в исполнение, не могло, думал Матек, отменить тот факт, что сей тщеславный дом Божий был и остался осквернен. Вот что он тогда почувствовал. Марьяцкий костел в Кракове был совершенно иным. Он поднял голову, скользнул взглядом по фасаду, сейчас 19 часов, и, как всегда в полный час, краковский трубач заиграл przerwany hejnał[93]: сигнал трубы, предупреждающий о приближении врага и вдруг обрывающийся. В память о давнем трубаче, которому при нападении татар в 1241 году пробила горло стрела, сигнал играли до той ноты, какую он успел сыграть, прежде чем упал замертво.
Матек ощупывал взглядом Восточную башню, где у одного из окон должен стоять трубач, но не увидел его, хейнал уже прервался.
Заходить в костел он не стал. Не мог молиться в толпе несчетных фотографирующих туристов. Отвернулся, пересек площадь, прошел мимо Сукенниц, не мог наглядеться, но знал, что слишком пристально смотреть не стоит. Лавки с красивыми старинными порталами торговали открытками с изображением красивых старинных лавок былых времен, когда там еще торговали не открытками и не дешевыми сувенирами. Рестораны рекламировали себя вывесками, сулящими «традиционную польскую кухню», а соблюдали одну-единственную традицию — поскорее обслужить туристов. Рядом с костелом, где раньше располагался большой государственный книжный магазин, теперь находился flagshipstore[94] модной сети «Зара». В бывших суконных лавках туристы могли купить разные вещицы на память о давнем еврейском Кракове, открытки со старинными фотографиями и компакт-диски с традиционной еврейской музыкой, но и безвкусные карикатуры на евреев в стиле «Штюрмера»[95], например деревянные фигурки алчных евреев с кошельком или золотой монетой в руке.