— Всё, что от тебя, бл*дь, требовалось, это отшить его, — доносится злое, сочащееся ядом. — Как ты всех других отшивала. Из года в год, — звучит почти упрёком, наряду с новым ударом, на этот раз другой его рукой, по моей щеке, отчего на лице остаётся жгучий след. — А ты что, бл*дь, сделала?! Грёбаная шлюха! — ещё один рывок и моя футболка окончательно разорвана. — Понравилось трахаться с ним, да?! — орёт уже с визгливыми нотками, пока я беспомощно хриплю и задыхаюсь, тщетно пытаясь спихнуть с себя тушу весом в полтора центнера. — Понравилось, да, маленькая грязная шлюха?! — повторяет он одно и то же, будто переклинило, а вслед за испорченной футболкой слышится шлёпок по плечу от оттянутой лямки бюстгалтера. — Думаю, тогда мне тоже понравится…
Рывок, и металлическая пуговица на моих джинсах отлетает куда-то в сторону. Время замедляется. Различаю и отчётливо запоминаю каждое мгновение, что врезается в мою память фоновым звоном упавшей на пол застёжки. Молния расстёгнута, верхняя часть моего тела едва ли прикрыта хоть чем-нибудь. А я… Я думаю не о том, насколько мне паршиво. Совсем нет. Я сожалею о том, что не дотянусь до лезвия, заключённого в синий пластик. Оно где-то там, на полу, вполне возможно, рядом с оторванной пуговицей… И единственное, что удаётся подцепить пальцами, пока я наощупь шарю по бумагам и гладкой поверхности рядом со мной, это — самая заурядная перьевая ручка. Металлический корпус: холодный, гладкий, с заострённым концом. Не уверена, что этого окажется достаточно, но всё же сжимаю канцелярский предмет, заношу и вонзаю, всё также, не глядя. Не промазываю. Попадаю. Даже не смотря больше на мужчину, жадно хватая ртом воздух, как только появляется такая возможность, я слышу истошный вопль Фролова, раз за разом втягивая в себя как можно больше кислорода.
Со стола не сползаю, сваливаюсь. Вместе с полуторацентнеровой тушей, которая всё ещё вопит, с неподдельном ужасом уставившись на перо в своём плече. Снова ударяюсь спиной. Однако боли уже не чувствую. От мужчины отодвигаюсь как можно дальше, попутно поднимая на груди стянутый бюстгальтер. До сих пор не верю. Ни в то, что собирался сделать он. Ни в то, что сделала я. Хотя моя порванная одежда и расползающееся багровое пятно на его рубашке — самые прямые доказательства.
— Сука, я тебя рядом с ним упрячу! — заново вопит отчим.
Должно быть, это всё шоковое состояние. Потому что, если у меня и была пауза, то теперь она заканчивается. Ручку он из себя так и не вытаскивает. Но снова бросается на меня. Уклоняюсь. Мужчина врезается в стену. А я подхватываю тот самый канцелярский нож.
— Я же тебя им же и прирежу, маленькая шлюха!
— В любом случае, это не будет так легко! — не остаюсь в долгу, рывком перекатившись от него ещё подальше.
Меня колотит. Руки дрожат. И моя последняя возможность защиты тоже не особо крепко держится в зажатом кулаке. Но, как я и сказала, легко ему точно не будет. Не в этот раз. Я — не Лиза Маслова. Не моя мать. Я так просто не сдамся.
— Я лучше реально сдохну, чем подпишусь под всем этим твоим дерьмом и подставлю его, — добавляю тихо, но весомо. — Хоть что делай, я такой как ты ни за что не стану, — усмехаюсь, не скрывая пропитывающей меня горечи.
Слишком громкое заявление. Но сказанного не вернёшь. К тому же…
— Тварь безмозглая!
Ещё один его рывок в мою сторону, на этот раз неуклюжий. Но и я в скорости не особо сильна после всего произошедшего. Фролов запинается об мою ногу, падает, вместе с тем ловит меня, дёргая на себя, не позволяя удрать. На мой скудный протест не обращает никакого внимания. В считанную секунду снова оказываюсь под ним. В голове давно шумит, поэтому сопровождающий всё это безумие грохот распахнувшейся двери я различаю не сразу. Как и не сразу осознаю, по какой такой причине вес чужого тела больше не давит на грудь, мешая дышать. Лишь короткий глухой удар непонятно кого и обо что, после которого пространство опять наполняет скулёж отчима, окончательно возвращает меня в реальность. В ту, где я уже не одна. Хотя, признаться, глазам своим я не сразу верю. Фролов же меня сбиваюсь со счёта сколько раз головой обо всё подряд прикладывал. Вдруг это всего лишь плод моего воображения? А не…
— Тимур, — выдыхаю рвано, едва слышно.
Я вижу в глазах цвета хвои столько отчаяния, пока Смоленский осматривает меня с ног до головы, что враз становится стыдно. Видок у меня, по всей видимости, тот ещё. Последнее подтверждается уже вскоре. Сразу, как только отчим, продолжающий скулить и держаться за сломанный нос, сгибается от удара в солнечное сплетение.
— Где болит? — отчеканивает со скрытой яростью Смоленский, оказавшись поблизости и обхватывает моё лицо обеими ладонями.
Я едва успеваю сесть ровнее, но всё равно тянусь ему навстречу.
Жизненно необходимо не только ощущать его прикосновения. Надо самой обнять. Вцепиться в него. Почувствовать. Что реальный. Что правда со мной. Что заканчивается всё. И не будет больше боли. Только не с ним.
