Я налетаю на то же самое кресло, о которое совсем недавно запинается он. И также, как и он, прикладываю все усилия для того, чтобы поскорее подняться на ноги. Совсем не обольщаюсь тем, будто бы «лежачих не бьют». Это мы с ним тоже уже проходили. Итог известен нам обоим. Вот и оказываюсь с другой стороны стола, беглым взглядом ища первое подвернувшееся более-менее сподручное средство. Как назло, кроме бумаг и канцелярщины ни черта толкового нет.
Что за государственный начальник такой, который не держит в своём кабинете ни одной даже самой замшелой награды?
Тяжёлая статуэтка очень бы пригодилась. Впрочем, за неимением лучшего варианта, резак для бумаги тоже сойдёт.
— Да, давай, поясни. А то до меня и правда никак не дойдёт, чего ты хочешь! — отзываюсь, заставляя себя улыбнуться.
Пусть не поймёт, насколько мне страшно, пока я до побеления пальцев цепляюсь в хрупкое лезвие, заточённое в синий пластик.
Мужчина останавливается в двух шагах от противоположной стороны стола. Брезгливо ухмыляется, показательно-снисходительно уставившись сперва на канцелярский нож, а после, не менее демонстративно — на меня. И в один момент подозрительно легко и быстро расслабляется. Улыбается мне в ответ. Настолько беззаботно и даже как-то извращённо по-доброму, что мне становится ещё более жутко.
— Я обещал Дмитрию Сергеевичу, что я всё решу, как только мы с тобой поговорим. Наедине, — подчёркивает Фролов. — И, как видишь, мы с тобой сейчас и впрямь наедине, — разводит руками, улыбаясь ещё шире прежнего, да с таким довольством, словно джек-пот только что выиграл. — Так что ты, Настёна не выйдешь отсюда, пока я не получу то, что мне нужно. А именно… — переходит на деловитый тон, шагнув в сторону.
Я закономерно напрягаюсь. Но он делает вид, будто бы не замечает. Проходит к угловому шкафу в дальнем углу помещения, по-хозяйски заглядывает в него. Окинув критическим взглядом содержимое полок, вытаскивает оттуда… бутылку коньяка. Стакан для себя тоже достаёт. Наливает до самых краёв. Бутылку на место не возвращает. Вместе с ней и стаканом подходит к упавшему креслу, умудряется поднять его, после чего вольготно располагается в нём. Молчит. Полстакана сперва выпивает.
— Так вот, — наконец, изволит объясниться. — Сейчас ты сядешь рядышком, — кивает в сторону другого кресла. — Возьмёшь лист бумаги и как миленькая напишешь про то, как Тимур Смоленский похитил тебя и твоих братьев. Про экономку нашу упомянуть не забудь. Она у нас главный свидетель, кстати, — хмыкает и залпом допивает оставшееся содержимое стакана.
А до меня только сейчас, поздней реакцией доходит…
— Не во мне вовсе дело. И не в близнецах, — протягиваю ошарашено, осознавая всю широту подставы. — Ты его или посадишь, или он твои условия примет. Ведь так?
Подтверждение не требуется. Но я всё равно задаю вопрос. То ли время тяну, то ли просто не знаю, что ещё сказать.
— О! Соображаешь, когда сильно надо, — на свой лад восхищается моей проницательностью Фролов. — Ты же мне такую возможность предоставила, как ею не воспользоваться? — заговорщицки подмигивает. — Так что, Настёна? — наливает себе вторую порцию коньяка. — Ещё выпендриваться будешь, испытывая моё терпение, или уже образумишься, наконец?
Он умолкает. Но совсем не потому, что оставляет мне возможность каким бы то ни было образом отреагировать. Я и моргнуть не успеваю, а стакан со спиртным летит в мою сторону. Звон разбивающейся об стену посудины, брызги коньяка, разлетающиеся осколки стекла — всё перемешивается в моём сознании. Отвлекающий манёвр прекрасно срабатывает. Очередная порция боли пронзает мою ладонь за секунду до того, как нож для бумаги выбивает из неё.
Отчим и дальше не церемонится. Мой жалкий вскрик застревает в горле, когда его ладонь смыкается на моей шее, после чего новый виток боли достаётся уже спине, приложенной о покрытую лаком столешницу. Брыкаться, пинаться — бесполезно. Как о бетонную плиту самовольно стучаться. Да и на этом он не останавливается. Взбирается сверху, одновременно придавливает собой и дёргает на себя снова, ударяя об стол повторно.
В ушах противно звенит, перед глазами опять плывёт. Сердце колотится, как заполошное. Но я не слышу его ритм. Реальность ускользает. Правда, лишь до той поры, пока в разум не врезается треск моей хлопковой футболки. Это как укол двойной дозой адреналина. Нет, не помогает ожить, не добавляет силы. Наоборот. Передоз. В горле пересыхает. Ни единого звука из себя выдавить не получается. Кислород в лёгких тоже заканчивается. Фролов всё ещё душит, а у меня не остаётся сил продолжать упорно цепляться за его руку, чтобы хоть как-то оттянуть момент, когда меня всё же вырубит.
