В 1940-м, как только началась советско-финская война, его призвали в ряды Красной Армии. Утром он, по собственному признанию, проходил курс молодого бойца, а вечером участвовал в подготовке программ армейского ансамбля. В годы Великой Отечественной оставался на военной службе. Часть располагалась в поселке Лисий Нос, и порой Владислав, отпросившись у командования, носил свои армейские пайки в осажденный город, на улицу Гоголя – подкормить родителей. На всю оставшуюся жизнь запомнил лаконичную мамину записку: «Папа на заводе, я в Эрмитаже». Вспоминал также знаменитого академика Иосифа Орбели, снимавшего со стен галереи картины великих мастеров прошлого и делавшего соответствующие пометки мелом. «Зачем это?» – «Чтобы, молодой человек, вернуть все строго на места после нашей победы!»
Работая над ролью архитектора Федора Валицкого в фильме «Блокада», исполнитель не нуждался в том, чтобы что-то выдумывать в поиске образного решения: стоически превозмогавших военные тяготы, не прекращавших своей подвижнической деятельности в страшных условиях войны интеллигентов он видел собственными глазами.
Доучиваться в студии БДТ пришлось уже после Второй мировой. Возмужавший, внешне очень эффектный, он совсем скоро превратился в ведущую фигуру, на которой держался репертуар. Тогдашний Стржельчик – неотразимый рыцарь плаща и шпаги. Шекспир, Лопе де Вега, Гольдони, Филдинг и Гюго – его заветные авторы. Примечателен актер и в пьесах, наполненных революционной героикой, и в горьковских драмах (трактованных режиссерами, возможно, слишком прямолинейно, в соответствии с партийными лозунгами, а не психологической традицией русского театра).
Десятилетия спустя острый на язык и порой безжалостный к коллегам Армен Джигарханян о Стржельчике той поры скажет: «Был он плохой артист, наигрывальщик, какой-то позер. До того момента, когда попал к Товстоногову!»
Не факт, что ранние работы Владислава Игнатьевича Армен Борисович видел вживую, однако в чем-то его наблюдение, вероятно, справедливо. Музыкальный, пластичный, импозантный артист отыгрывал классические роли безукоризненно – в соответствии с общепринятыми клише. У него были тысячи поклонниц, о нем писали рецензенты, его регулярно задействовали в телеспектаклях и кинофильмах. Словно бы споря с Джигарханяном, партнер Стржельчика по сцене БДТ Юрий Стоянов после смерти старшего товарища обратит внимание на его «животную органику», «готовность к огромной амплитуде».
И все-таки многочисленные природные достоинства довольно долго не позволяли ему покинуть нишу «региональных суперзвезд», выйти из категории «незаменимых профессионалов». Казалось бы, что ж тут плохого, для многих артистов подобный статус – несбыточная мечта. Он же внутренне заказывал для себя нечто большее, и фортуна наконец-то его услышала: начались чудеса, посыпались подарки судьбы, а сам артист превращался постепенно в наше национальное достояние, в Художника.
К 1956 году ему уже 35. Жизнь наладилась: положение премьера в знаменитом театре с богатыми традициями, красавица-жена и обустроенный ее усилиями быт, отменное здоровье, военное прошлое, которым можно и нужно гордиться. Большинству людей в подобной ситуации и в таком возрасте уже не суждено качественно измениться. Ему – удалось.
Пришедший в БДТ Георгий Товстоногов прежде сумел радикально преобразить Ленинградский театр имени Ленинского комсомола. По преданию, именно Стржельчик обратился к новому руководителю на общем собрании труппы со словами: «У нас очень страшный театр. Мы тринадцать худруков «съели». Ответ знаменитого постановщика вошел в анналы: «Я несъедобен». Георгий Александрович взялся за преобразования, уволил лишних, набрал новичков, пересмотрел репертуарную политику и буквально за год-другой превратил БДТ в центр художественных исканий Ленинграда, а потом и всего СССР.
Ведущий актер тоже включился в работу сразу же. Заметным его свершением стала роль Цыганова в «Варварах» по пьесе Горького, хотя, по мнению Сергея Юрского, подлинное перерождение Стржельчика случилось тогда, когда Товстоногов поручил ему сыграть Кулыгина в «Трех сестрах». «Я бесконечно полюбил этого артиста», – вспоминал впоследствии Сергей Юрьевич, пораженный тем, что человек, казалось бы, навсегда приговоренный (сообразно своей фактуре) к амплуа героя-любовника, обрел качества тончайшего психолога, склонного уже не столько к яркости сценического жеста, сколько к ювелирной нюансировке. Все коллеги Стржельчика отмечали его уникальную способность к взаимодействию, умение слушать партнера в диалоге – будто в первый раз, без малейших признаков профессионального автоматизма. «Плохо он не играл никогда!» – подытожил Юрский, однако не все были с этим утверждением согласны.
