Худрук Театра Сатиры Валентин Плучек являлся учеником Мейерхольда, однако, согласно некоторым свидетельствам, непосредственно работать с актерами особым желанием не горел. К тому же отрицательно относился к заоблачной славе участников производившегося «на стороне» «Кабачка». Во-первых, к этому успеху ревновал, а во-вторых, на какие бы роли он их потом ни назначал, зрители восторженно шушукались: «Смотри, пан Вотруба!», «Гляди, пани Зося!», «Ну ничего себе, сама пани Моника!»
Как бы там ни было, Мишулин целенаправленно и самостоятельно лепил свою социальную маску, постепенно изживая «бытовуху» и не всегда уместный психологизм. Сегодня благодаря интернету каждый может легко проследить путь актера к той роли, которая обеспечила ему колоссальную популярность. Даже в сценках и скетчах 1970-го образ пана Директора еще не готов: герой много суетится и – по законам психологического театра – внутренне отзывается на всякую реплику или действие партнера, что сбивает индивидуальные настройки и портит общее впечатление.
Советская система в 1960-е еще оставалась чрезвычайно жизнеспособной, а ее ключевые социальные типы на тот момент отнюдь не закоснели, «не окостенели». Не случайно Алперс заметил: «Театр маски всегда имеет дело с прошлым… То, что еще движется, что меняется в общественном быту, что имеет будущее, – все это остается за его пределами. Маска умерщвляет живое лицо, переводит его в историю, превращает его в преждевременную схему».
В семидесятые, когда власти заблокировали кардинальные реформы в стране (сделав ставку на экспорт сырья и имитацию тотального оптимизма), утонченный театральный механизм отреагировал на это грандиозным актерским открытием. То, что Эраст Гарин получил непосредственно из рук Мейерхольда, Спартак Мишулин изобрел и смастерил сам.
На сцене и съемочной площадке он подыгрывал выдающимся социологам-аналитикам (вроде Александра Зиновьева с его «Зияющими высотами» и Сирила Паркинсона с известными «Законами»), которые функционирование бюрократической машины описывали довольно забавно. Из коллег-артистов, помимо Гарина, Мишулина можно сравнить с выдающимся новатором Граучо Марксом.
Уникальная актерская манера замечательно дополнялась остроумными характеристиками, коими сопровождал всякое его появление в кадре язвительный пан Ведущий: «Пан Директор! Как всегда, не понимает, что глупости говорить можно. Но не торжественным тоном».
А вот характерный коротенький диалог с участием пана Гималайского (в исполнении Рудольфа Рудина): «Говорят, я могу найти здесь пана Директора?» «Мало ли что говорят, это надо еще проверить», – отозвался мишулинский герой. Попробовал бы подобную чепуху произнести любой сколь угодно великий артист в аналогичной сцене – получилась бы досадная, совсем не смешная нелепица. «Спартаковские» интонация и эксцентрика вызывали у зрителя восторг, словно на его глазах произошло маленькое художественно-эстетическое открытие. Всех этих «кабачкистов» (по уничижительному определению Плучека) народ просто-напросто обожал, и эта любовь была сродни почитанию традиции Козьмы Пруткова – Даниила Хармса.
Спартак Васильевич фантазировал о себе много, однако некоторые сообщенные им «неправдоподобные» факты вполне достоверны, к примеру, мать, видный государственный работник, даже перед смертью не рассказала ему, кто был его отцом. Версии на сей счет разнятся. Упоминали в этом плане и писателя Фадеева, и какого-то замечательного цыгана, но правды, судя по всему, Мишулин так и не смог ни от кого добиться. Не этим ли объясняются его затаенная грусть и потрясающая точность, достигнутая в образе взрослого ребенка с моторчиком на спине? Говоря о нем, артист каждый раз пытался перевести стрелки, запутать собеседников: «Карлсон – тот друг, та хорошая нянька, та прекрасная Арина Родионовна…» – хотя, похоже, здесь дает о себе знать мечта о навсегда потерянном отце.
Имя ему подарил дядя, Александр Мишулин, сыгравший в его жизни весьма значительную роль, но не смогший заменить родителя. В 1941-м Спартак поступил в артиллерийскую спецшколу, а потом был осужден за мелкую кражу. В многочисленных интервью Спартак Васильевич рассказывал эту историю нарочито охотно, как хорошо заученный старый анекдот – словно отвлекал интервьюеров от чего-то по-настоящему важного, сокровенного. И это закономерно – все главное о мире и о себе он выразил на сцене и на кинопленке, за что от зрителей ему вечная память, неизменная любовь и преогромная благодарность.
Вячеслав Михайлович Невинный (1934–2009)
