Он не силился изображать мачо – ни в комических образах, ни в трагических, был настолько внутренне смел, что легко соинтонировал слабости своих персонажей. Шеф Михаливаныч и товарищ по контрабанде в исполнении Анатолия Папанова мордуют Козодоева почем зря, а тот отвечает трогательной улыбкой и новой порцией подчеркнутой элегантности. Это, если угодно, гротескный вариант смирения, исполнителю удается показать специфическую грань характера Геши наперекор сценарию и всей постановочной стратегии «Бриллиантовой руки». О чем-то подобном довольно точно писала Вера Кузнецова: «Сложнее и неоднозначнее стали оценки, которые актеры выносят своим персонажам. Даже тогда, когда функции образа безоговорочно обличительные, сатирические, зритель ощущает боль за искалеченную личность и грусть по поводу несостоявшейся судьбы». Миронову достичь такого эффекта удавалось, пожалуй, лучше всех.
В картине Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин» он отыгрывал важную для себя тему – о человеке, который очень хочет измениться. Уже во второй половине 70-х актер начал тяготиться комедийной эксцентрикой. Та в его работах продолжала оставаться разнообразной, ослепительной, однако перестала отвечать внутренней потребности артиста, мешала приблизиться к серьезной драме, реализму, подлинной, отнюдь не музыкальной в основе своей действительности. Сценарист Эдуард Володарский и режиссер Алексей Герман такую возможность ему предоставили. Черты журналиста Ханина во многом соответствуют натуре самого Миронова: модно одетый, быстро соображающий, тонко чувствующий, экспрессивный (в то же время живущий рутинно-писательской жизнью), он пытается прорваться на территорию риска, поучаствовать в по-настоящему опасных делах. Характерен эпизод с попыткой самоубийства Ханина: актер демонстрирует настолько оголенный нерв, такую достоверность духовной катастрофы персонажа, что полностью убеждает зрителя в своем праве играть роли любой степени сложности.
Еще более показательна сцена облавы, где писатель-журналист оказался ловчее, проницательнее оперативников во главе с Лапшиным, первым вышел на тихо покидающего место событий главаря банды Соловьева. Однако Ханин – весь во власти приключенческих стереотипов: затянутый в ослепительную кожу, с тростью, в шляпе, поначалу даже с сигареткой, он вплоть до решающей схватки представляет себя суперменом из детективных книжечек и западных кинофильмов, бесконечно себе нравится, словно режиссирует реальность по канонам развлекательного жанра. Бандит Соловьев, напротив, невзрачен, неопрятен и всячески изображает из себя этакого дурачка-недотепу. Реальная жизнь ставит «супермена»-книжника на место: бандит – не дурак, но тертый калач, мастерски вонзает нож в тело зазнайки-писателя. Миронов здесь гениален, его персонаж демонстрирует в ключевой момент самоиронию, замешанную на подлинном экзистенциальном трепете. Блистательному актеру удается развернутый комментарий ко всему его прежнему «развлекательному» периоду.
Психическое устройство Андрея Александровича было весьма необычным, что довольно точно охарактеризовал его коллега по театру Владимир Долинский: «Он столько взял от папы по повадкам! Но взгляд взял от мамы, Марии Владимировны, – взгляд с поволокой, которым можно убить». Иными словами, безупречное изящество сочеталось с внутренней твердостью – вот основная черта нашего всеобщего любимца. «В короткий срок своей жизни он сумел всех нас приручить», – высказалась о нем вдова Лариса Голубкина.
Поначалу как будто ничто не сулило ему феерического успеха. По свидетельству школьных товарищей, первый опыт лицедейства Андрей получил в драмкружке, организованном учительницей географии (бывшей актрисой) Надеждой Георгиевной. Начинал юный Миронов с Хлестакова. «По нашему тогдашнему школьному счету, – замечает один из друзей, – некоторые ребята были посильнее». Тем не менее летом 1958-го он подал документы в Щукинское училище, по окончании которого поступил в труппу Театра Сатиры.
