— Если вы в самом деле разрешаете мне вас поцеловать, мне бы лучше хотелось отложить это на потом и выбрать самый подходящий момент. Лишь бы вы не забыли тогда о своем разрешении. Мне нужен талон на один поцелуй.
— Мне его подписать?
— А если я его возьму у вас прямо сейчас, вы дадите мне позже еще один?
— Потеха с этими вашими талонами, я буду их вам выдавать время от времени.
— Скажите мне вот еще что: знаете, в Бальбеке, когда я вас еще совсем не знал, у вас часто был такой неприветливый, неискренний взгляд; расскажите, о чем вы думали в такие минуты?
— Совершенно не помню.
— Ну как же, сейчас я вам помогу, однажды ваша подруга Жизель двумя ногами перескочила через стул, на котором сидел один старый господин. Попытайтесь вспомнить, что вы тогда подумали.
— С Жизелью мы встречались реже, чем с другими, она вроде была из нашей компании, но не совсем. Я, наверно, подумала, что она невоспитанная и вульгарная девица.
— И все?
Прежде чем ее целовать, мне хотелось вновь наполнить ее тайной, как тогда, на пляже, до того, как я с ней познакомился, хотелось, глядя на нее, вновь открыть места, где она жила прежде; и пускай я не знал этих мест, я мог наполнить их воспоминаниями о нашей жизни в Бальбеке, шумом волн, бушевавших под моим окном, детскими криками. Но, скользя взглядом по прекрасным розовым полушариям ее щек, поверхность которых плавно изгибалась и пропадала у подножия первых предгорий ее прекрасных черных волос, сбегавших подвижными грядами, вздымавших свои крутые отроги и волнисто переходивших в долины, я неизбежно говорил себе: «Ну вот, в Бальбеке я этого не сумел, но сейчас узнаю, каковы на вкус эти неведомые розы, щеки Альбертины. Не так уж много раз нам дается в нашем существованье второй раз пройти по тому же кругу, вовлекая в него вещи и живые существа, так что теперь, когда я сумел отделить от фона, оставшегося вдали, это цветущее лицо, давным-давно выбранное мною среди всех остальных, и перенести его в другое пространство, где можно будет изучить его губами, я, пожалуй, имею право считать, что моя жизнь в каком-то смысле уже удалась». Так я говорил, потому что верил, будто знание можно добыть губами; я думал узнать вкус этой чувственной розы, поскольку мне не приходило в голову, что человеку, существу явно гораздо более высокоорганизованному, чем морской еж или даже кит, недостает нескольких жизненно важных органов, например, особого органа для поцелуев. Вместо этого отсутствующего органа ему служат губы, с ними он добивается, быть может, лучшего результата, чем если бы ласкал возлюбленную роговым клыком. Но губы, созданные, чтобы передавать нёбу сладость того, что их искушает, вынуждены смиренно, не понимая своего заблуждения и не признаваясь в своем разочаровании, маяться на поверхности и натыкаться на преграду непроницаемой и вожделенной щеки. Впрочем, в этот миг, соприкасаясь с плотью, губы, даже в том гипотетическом случае, если бы они были искусней и талантливей, не сумеют как следует распробовать вкус, распознать который мешает им сама природа, потому что в этой безотрадной зоне они одиноки и не находят себе пищи: их давно уже покинуло зрение, а за ним обоняние. Как только я потянулся губами к щекам, которые глаза мои облюбовали для поцелуя, мой взгляд, скользя, увидел ее щеки по-новому, и шея, когда я посмотрел на нее вблизи и будто сквозь лупу, оказалась зернистой и слишком толстой, а из-за этого и лицо Альбертины выглядело теперь по-другому.
