Но все оказалось наоборот. Как только я начал, лежа в постели, ласкать Альбертину, у нее в лице появилось какое-то незнакомое мне прежде выражение покорной готовности и чуть не детской наивности. За миг до вспышки наслаждения, словно сразу после смерти, развеялись все ее заботы, все ее обычные капризы, лицо ее помолодело и стало невинным, будто в младенчестве. Конечно, того, кому вдруг удалось блеснуть своим талантом, всегда осеняют скромность, усердие и обаяние; он особенно рад, если его талант может принести нам наслаждение, и стремится осчастливить нас как можно полней. Но в этом новом выражении ее лица было что-то большее, чем бескорыстие, искусная забота, щедрость, внезапный и наигранный приступ преданности; то, что с ней творилось, восходило даже не к ее собственному младенчеству, а к детству самой ее природы. Я-то не желал ничего, кроме животного умиротворения, и наконец получил желаемое, но для Альбертины все было не так: физическое наслаждение представлялось ей непристойным само по себе, если не сопровождалось чувством. Только что она так торопилась, а теперь, явно уверенная, что поцелуи подразумевают любовь, а любовь важнее любых обязательств, возразила мне, когда я напомнил ей про ужин:
— Да неважно, успею.
Она словно стеснялась вскочить сразу после того, чем сейчас занималась, ее смущали приличия, прямо как Франсуазу, воображавшую, что обязана радостно принять стаканчик вина, предложенный Жюпьеном, хотя ей совершенно не хотелось пить, и не смела уйти, пока не допьет все до капли, какие бы неотложные дела ее ни ожидали. Альбертина — и это, как мы увидим позже, было одной из двух причин, по которым, сам того не ведая, я так ее желал — была еще одним воплощением французской крестьяночки, чей идеальный облик, высеченный в камне, красовался в церкви Святого Андрея-в-полях. Я узнавал в ней ту же любезность по отношению к гостю и к чужаку, ту же благопристойность, то же почтение к постели, что и во Франсуазе, которой вскоре предстояло стать ее заклятым врагом. После тетиной смерти Франсуаза считала, что обязана разговаривать жалостливым голосом, а в месяцы, предшествующие замужеству дочери, считала, что той неприлично гулять с женихом иначе как под руку. Альбертина замерла рядышком со мной и говорила:
— Какие у вас красивые волосы, какие у вас красивые глаза, какой вы милый.
Напомнив ей, что уже поздно, я добавил: «Разве вы мне не верите?» — а она ответила: «Я вам всегда верю», и мне было ясно, что в последние две-три минуты это так и есть и, пожалуй, продлится еще несколько часов.
Она заговорила со мной обо мне, о моей семье, о моем круге общения. Она сказала: «Ах, я знаю, что у ваших родителей очень достойные знакомые. Вы дружите с Робером Форестье и Сюзанной Делаж». В первую минуту я не понял, кого она имела в виду. Но внезапно я вспомнил, что в самом деле играл на Елисейских Полях с Робером Форестье, которого с тех пор ни разу не видел. А Сюзанна Делаж была внучатой племянницей г-жи Бландэ, я, кажется, однажды должен был идти на урок танцев и даже играть маленькую роль в какой-то салонной комедии в доме ее родителей. Но я тогда остался дома, поскольку боялся, что на меня нападет дурацкий смех или у меня пойдет кровь носом, так что я так никогда и не видел эту Сюзанну. К тому же я тогда сообразил, что у нее дома, кажется, живет гувернантка из дома Сваннов, та, с пером на шляпке, но, может быть, это была не сама гувернантка, а ее сестра или подруга. Я заверил Альбертину, что Робер Форестье и Сюзанна Делаж занимают в моей жизни самое ничтожное место. «Может быть, но ведь ваши матери знакомы, так что это дает представление о вашем круге. Я часто встречаю Сюзанну Делаж на авеню Мессины, в ней есть шик». Наши матери были знакомы только в воображении г-жи Бонтан, которая знала, что когда-то я играл с Робером Форестье и как будто даже читал ему стихи, отчего и решила, что наши семьи знакомы. Мне говорили, что всякий раз, когда при ней произносили мамино имя, она замечала: «Ах, да, она из кампании Делажей, Форестье и тому подобных», возводя моих родителей в ранг, которого они не заслужили.
