Когда какая-нибудь умная, образованная, мыслящая женщина выходила замуж за тупого увальня, нелюдимого и бессловесного, герцогиня Германтская в один прекрасный день, чтобы побаловать себя изысканным духовным наслаждением, не столько хулила жену, сколько «открывала» ее мужа. Например, если бы она вращалась в той же среде, что Камбремеры, она бы объявила, что г-жа де Камбремер глупа, зато маркиз — интересный, непонятый, блестящий человек, обреченный на молчание болтливой женой, и, утверждая это, испытывала бы восхитительное чувство обновления, каким охвачен критик, уверяющий, что «Эрнани», которым все восхищаются вот уже семьдесят лет, волнует его меньше, чем «Влюбленный лев»[287]. Из-за той же болезненной потребности в созданных из ничего новостях, если какую-нибудь женщину образцового поведения, настоящую святую, смолоду жалели за то, что она замужем за негодяем, рано или поздно герцогиня Германтская возвещала, что этот негодяй — человек хоть и легкомысленный, но великодушный, а на необдуманные поступки его толкнула непреклонная суровость жены. Я знал, что критика забавляется не только тем, что без конца переоценивает разные произведения, созданные на протяжении долгих веков, но даже внутри одного произведения повергает во мрак то, что слишком долго и ярко сияло, и вытаскивает на свет, то, что, казалось, было обречено на вечные потемки. Я видел, как Беллини, Винтерхальтер[288], архитекторы-иезуиты, какой-то краснодеревец времен Реставрации занимали место гениальных творцов, о которых говорилось, что в них заметны черты усталости, просто потому что от них устали досужие интеллектуалы — ведь неврастеники вообще непостоянны и быстро устают. Мало того, я видел, как Сент-Бёва объявляли то по преимуществу критиком, то по преимуществу поэтом, как отвергали поэзию Мюссе, за вычетом самых незначительных стихотвореньиц, зато превозносили его как новеллиста. Конечно, напрасно некоторые эссеисты ставят одну-единственную тираду из «Лжеца» превыше самых прославленных сцен из «Сида» и «Полиевкта»[289] на том основании, что она, наподобие старинной карты, дает представление о Париже той эпохи, но даже это их предпочтение, оправданное не столько любовью к прекрасному, сколько интересом к документальности, куда благоразумнее безумствующей критики, о которой идет речь. Представители этого направления отдадут всего Мольера за один стих из «Шалого»; «Тристан» Вагнера считается у них убийственно скучным, но все же они отмечают в нем «прелестный звук рожка»[290] во время проезда охоты. Их выверты помогли мне понять выверты герцогини Германтской, например, когда она решала, что такой-то человек ее круга, славный, но глупый, на самом деле чудовищный эгоист и большой хитрец, что другой, известный своей щедростью, — воплощение скупости, что такая-то образцовая мать ничуть не любит своих детей, а такая-то всем известная греховодница преисполнена благородства. Ум и восприимчивость, присущие герцогине Германтской, были словно подпорчены бессмысленностью светской жизни, а потому шатки и неустойчивы, так что любое пристрастие очень скоро сменялось у нее отвращением (хотя при этом ее опять и опять влекло к людям одного и того же склада ума, то пленявшего ее, то пресыщавшего), и как только какой-нибудь примечательный человек начинал слишком усердно ее посещать и слишком настойчиво искать у нее наставлений, которые она неспособна была ему дать, вся ее очарованность сменялась раздражением, в котором она винила своего поклонника, а на самом деле все дело было в том, что человек не в силах ни в чем находить удовольствие, если он занят только поисками удовольствия. Суждения герцогини, то и дело меняясь, не щадили никого, кроме ее мужа. Он единственный никогда ее не любил, она угадывала в нем железный характер, равнодушие к ее капризам, презрение к ее красоте, жестокость, несгибаемую волю, — только под началом подобных людей невротикам живется спокойно. С другой стороны, герцог Германтский, гоняясь за одним и тем же типом женской красоты, искал его в любовницах и часто их менял, но, отделываясь от них, смеялся над ними всегда с ней, одной и той же постоянной союзницей, похожей на них как две капли воды; она часто бесила его своей болтовней, но он знал, что все считают ее самой красивой, самой добродетельной, самой умной, самой образованной из всех аристократок, и, по общему мнению, ему очень повезло найти в ней такую жену, которая сквозь пальцы смотрела на его безобразия, устраивала бесподобные приемы и прекрасно справлялась с ролью хозяйки лучшего салона в Сен-Жерменском предместье. Он и сам разделял это мнение и гордился женой, хотя часто на нее злился. Скупой настолько же, насколько богатый, он отказывал ей в самых скромных суммах на благотворительность, на слуг, но настаивал на том, чтобы у нее были самые великолепные туалеты, самые превосходные лошади и экипажи. Наконец, он любил подчеркивать остроумие своей жены. А герцогине Германтской всякий раз, когда она выдумывала новый лакомый парадокс, основанный на внезапной перестановке между достоинствами и недостатками какого-нибудь друга, не терпелось испытать его на нескольких знакомых, которые будут способны его распробовать, просмаковать его психологическую самобытность и оценить блистательную злоязычную меткость. И безусловно, в этих новых суждениях содержалось обычно не больше правды, чем в прежних, а часто и меньше, но именно то, что они были так произвольны и неожиданны, придавало им ту ноту интеллектуальности, благодаря которой они производили столь сильное впечатление. Вот только жертвой психологических упражнений герцогини оказывался, как правило, кто-нибудь из ближайшего окружения, а те, с кем она жаждала поделиться своим открытием, понятия не имели, что этот несчастный уже вышел из милости; кроме того, герцогиня Германтская как никто другой славилась теплой, нежной и сердечной преданностью друзьям, так что слушателям трудно было решиться перейти в атаку; вдобавок, герцогиня при случае могла и вмешаться и с принужденным, вымученным видом подать реплику, притворно пытаясь успокоить критиков и возразить им, а на самом деле поддерживая того, кто решился развязать травлю; именно в этой роли блистал герцог Германтский.
