— Да, вы бы ее застали, если бы приехали немного раньше, — отвечала принцесса д’Эпине, без упрека в голосе, но так, что ясно было, что опоздавшая много потеряла. Но кто ей виноват, если она не поспела на сотворение мира или на последнее представление мадам де Карвало[283]. «Вы говорите о последней шутке Орианы? Мне страшно понравился маркиз Поза», причем «остроту» на другой день подавали уже в холодном виде, на завтрак, в кругу близких друзей, которых приглашали по этому случаю, да и потом, под разными соусами, всю следующую неделю. На этой неделе принцесса д’Эпине, нанося ежегодный визит принцессе Пармской, пользовалась случаем, чтобы осведомиться у ее высочества, слыхала ли она эту остроту, и тут же ее пересказывала. «Ах, маркиз Поза, — повторяла принцесса Пармская, тараща глаза от восхищения, которое испытывала заранее, хотя ей и требовались кое-какие пояснения, которые тут же охотно давала принцесса д’Эпине. «Право, мне очень нравится маркиз Поза, превосходно выражено», — заключала она. На самом деле слово «выражать» никак не годилось для обозначения этого каламбура, но принцесса д’Эпине, претендовавшая на то, что владеет остроумием Германтов, переняла у Орианы слова «выражать», «выражение» и применяла их направо и налево. Между прочим, принцесса Пармская, не слишком-то любившая г-жу д’Эпине за безобразную, на ее взгляд, наружность, бесспорную скупость и предполагаемую зловредность (как утверждали Курвуазье), узнала слово «выражение», которое слышала из уст герцогини Германтской, но сама его употреблять не умела. Она решила, что вся прелесть «маркиза Позы» состоит именно в том, что это превосходно выражено, и при всей неприязни к безобразной и скупой даме никак не могла удержаться от восхищения перед этой особой, настолько проникшейся остроумием Германтов; она даже захотела пригласить г-жу д’Эпине в Оперу. Ее удержала только мысль, что сперва следует все-таки посоветоваться с герцогиней Германтской. Что до г-жи д’Эпине, она, в отличие от Курвуазье, оказывала Ориане множество любезностей и любила ее, но завидовала ее знакомствам и несколько раздражалась на шуточки о своем скупердяйстве, которые герцогиня отпускала при всех; поэтому, вернувшись домой, она рассказала, как трудно было принцессе Пармской уразуметь остроту насчет маркиза Позы и сколько в Ориане снобизма, коль скоро она терпит в числе близких друзей такую дуреху. «Я просто не смогла бы никогда общаться с принцессой Пармской, даже если бы хотела, — сказала она гостям за обедом, — потому что господин д’Эпине никогда бы мне этого не позволил из-за ее безнравственности (имелись в виду некие чисто воображаемые примеры распущенности, свойственной принцессе). Но даже будь мой муж не так строг, я бы все равно не смогла поддерживать с ней отношения. Не понимаю, как Ориана ухитряется постоянно с ней встречаться. Я езжу к ней раз в год и еле досиживаю до конца визита». А те из Курвуазье, что оказывались у Виктюрньенны во время появления герцогини Германтской, при виде ее обычно обращались в бегство, потому что их слишком возмущало «раболепное преклонение», которым окружали Ориану. В день маркиза Позы один Курвуазье задержался у принцессы. Он понял шутку не вполне, но отчасти все-таки понял, как-никак он был человек образованный. И все Курвуазье принялись рассказывать, что Ориана назвала дядю Паламеда «маркизом Позой», что, по их представлениям, было для него весьма лестно. «Но зачем столько разговоров об Ориане? — добавляли они. — Прямо как о какой-то королеве. Ну кто она такая? Не спорю, Германты древний род, но Курвуазье им ничуть не уступают ни в чем, ни в известности, ни в знатности, ни в родстве. Не следует забывать, что на Поле золотой парчи[284], когда английский король спросил у Франциска I, кто из стоявших там дворян знатнее всех, французский король ответил: „Ваше величество, это Курвуазье“». Впрочем, даже если бы у принцессы оказались в тот момент все Курвуазье, остроты Орианы оставили бы их равнодушными, тем более что они совершенно по-другому относились к поводам, по которым рождались эти остроты. Если, например, у дамы из семейства Курвуазье не хватало стульев на приеме, который она устраивала, или она, не узнав гостью, с которой разговаривала, неправильно называла ее имя, или кто-то из слуг произносил нечто несообразное, эта дама, крайне всполошившись, краснела, дрожала от волнения, вслух сожалела о случившемся. А когда у нее был кто-нибудь в гостях и ожидался визит Орианы, она тревожно и вместе с тем настойчиво спрашивала: «Вы с ней знакомы?», боясь, что если нет, то как бы присутствие этого гостя не вызвало у Орианы неудовольствия. А герцогиня Германтская, наоборот, извлекала из таких происшествий материал для рассказов, от которых Германты смеялись до слез, и слушатели неизбежно начинали завидовать, что стульев не хватило, что хозяйка или кто-то из прислуги ляпнули глупость, что среди гостей затесался кто-то, с кем остальные не знакомы: так мы чуть ли не радуемся, что великих писателей оскорбляли мужчины или предавали женщины: ведь унижения и страдания послужили материалом для их книг, а возможно, и преумножили их гений.
