— Потом в Челябинск вернулся, в летное училище поступил. Летать хотел.
— Ну и биография.
— Бердяева стал читать. Друг по училищу дал книгу, я увлекся. Самопознание. Философия свободы.
— Удивительная у тебя жизнь.
— Обычная. Люди ищут, где лучше.
Сказать на это было нечего; Марк Рихтер сам искал, где лучше. Впрочем, подумал он, это раньше я искал, теперь нет.
— Вовремя с Украины уехал, — сказал он вслух, — успел до войны.
— Никто про войну тогда не думал. Хорошо жили. Европейцы вкладывали деньги в производство. И британцы много вкладывали. Просто подумал, что пилотам платят больше.
— Потом решил, что философам еще больше платят? Но почему Англия? Ехал бы в Швецию. Там социализм.
— Вы и сами в Англию поехали.
— Верно.
— Оксфорд. Звучит. Из провинции — как поедешь, так уже не остановишься: сперва в Питер или в Москву, поживешь там на окраине, оттуда в Англию. Разве я один уехал?
— Хорошо поддел. Все поехали. Сейчас, кажется, многие возвращаются?
Есть такой закон: больные всегда норовят узнать, кто, кроме них, еще заболел: им становится легче оттого, что мор повальный. А неудачники хотят узнать о неудачах других.
— Информацией не владею, — сказал рассудительный Каштанов. — После крымских событий сюда приехало много народу, после Брекзита стали обратно уезжать. Примеры знаю.
— Расскажи.
— Вряд ли будет интересно. Знакомая приехала в Лондон. Из России уехала вместе с коммерсантом, который давал работу. А коммерсант вернулся обратно, открыл фирму в Сочи. Куда знакомой деться? Сорок пять лет, без мужа, дети в школе, уже есть квартира. Комната в подвальном этаже. В Пскове завидуют (родом из Пскова, забыл сказать), называют ее «средним классом».
— Понятно. — Из рассказа Каштанова он запомнил только, что одинокой женщине сорок пять лет и ее дети ходят в школу. Как моя семья, подумал он.
— Общей статистики нет, — Каштанов подвел итог. — Коммерсант уехал, бухгалтер остался.
— Значит, те, что приехали, и те, что уезжают, — разные люди?
— Много богатых уехало.
— Откуда известно?
— Теперь отношения с Англией плохие. Раньше здесь воры прятались. Потом сказали, что только тех олигархов, кто сдает государственные секреты, здесь оставят. Надо выбрать.
— Однако у тебя богатая информация.
— Говорят, у олигархов дома отнимают. Сам сведений не имею, мне мусорщики рассказывали. Они откуда-то знают, а в газетах про это не пишут. У меня знакомых олигархов нет.
— И у вас детей нет, — некстати вставил Марк Кириллович.
— Никогда не был женат. Не могу ответственность за другого брать. А у вас дети есть?
— Я семью оставил, — сказал Марк Кириллович. Дико это прозвучало в общежитии, где все живут общим бытом. Впрочем, Каштанов не заметил парадокса. — Одну жену оставил в Москве. Давно. Другую сейчас здесь.
— Как же так, Марк Кириллович? — сказал Каштанов. И посмотрел тусклыми глазами. — Это нехорошо.
— Нехорошо. Согласен.
Он опять стал думать о детях. Он думал о детских ручках и о том, как стучат их башмаки по коридору, об игрушках, с которыми дети не расставались, даже начав ходить в школу, и одновременно думал о женщине с мокрой промежностью, которая, как оказалось, отдавалась не только ему. И мысль «как она могла?», дрянная мысль, стучала в мозгу совсем рядом с мыслями о спокойных глазах жены и о детских голосах.
Каштанов присел на край стула и стал вглядываться в лицо Рихтера; сцена напоминала кабинет психоаналитика. Обычно неверные мужья идут к психоаналитикам. Марк Рихтер представил себя в кабинете психоаналитика Каштанова и улыбнулся.
— Почему вы улыбаетесь? Разве это смешно — оставить семью?
— Нет, конечно.
— Решили, что так будет безопаснее для них? Если вас арестуют. Да?
— Нет, ничего такого я не решал. Кто их здесь арестует? Просто так вышло.
— Не понимаю.
— Сам не очень понимаю. — Это был честный ответ. — Так вышло.
— Получается, вы сейчас едете спасать брата. Спасать семью. Так? Но теперешнюю семью вы бросили. Мне кажется, это неумно — бросать семью.
— Что уж тут умного?
— Наверное, серьезная причина.
— Причина, Иван, всегда одна. Войны начинаются от жадности. А расстаются супруги из-за измен. Глупость сделал. Вот и все.
— Извините. Не мое дело. Марк Кириллович, вы заметили? Снова много о Ницше пишут. Думаю, потому так, что Марксом опять увлекаются. Уверен, Ницше понадобился для противовеса.
— Такое противостояние уже было. Войнам нужна теория.
— Сегодня по-другому. Сейчас непонятно, кто фашист, а кто не фашист. Тех мест, где я работал, уже нет. Кто разбомбил, непонятно. Да и неважно, — добавил Каштанов.
— Это на Донбассе?
— Горловский химический. Рядом Авдеевский коксовый. Тоже разбомбили. Все стреляют, наши — и не наши. Друг друга фашистами называют. Большая война будет?
Такой вопрос задавали часто.
— Кого с кем? — спросил Марк Кириллович.
— Ну, вообще. За передел мира.
— Кому была выгодна Первая мировая?
— Та война — пролог к революциям. Миллионы людей получили винтовки. Сначала у нищих появилась теория, затем дали оружие. Сейчас теории нет.
— Разве к оружию обязательно нужна теория?
— Какие-то слова приходится говорить. Чтобы легче убивать.
